Юрий Влодов

Эссе-реквием по Юрию Влодову

Он родился в декабре, когда новосибирские морозы куют железо, а небеса кажутся проколотыми иглами звёзд. Но детство его пахло не снегом — украинским разнотравьем, полынью и пылью оккупированных дорог. Мальчишка из театральной семьи рано узнал, что жизнь — это сцена, где за кулисами всегда стреляют. Немецкий сапог, потом советский лагерный барак — так начался его крестный путь, который через полвека он назовёт именем книги.

Аллегория судьбы Влодова — кирпич. Не драгоценный камень, не хрупкий цветок, а грубый, обожжённый огнём глиняный брус. Именно его, по слову Пастернака, поэт клал в основание новой русской речи. Встреча с Борисом Леонидовичем в конце пятидесятых стала для Влодова тем редким лучом, который не обжигает, а высвечивает. Пастернак, сам гонимый, взял его стихи и сказал: «Это не лепет, это кладка. На этом будет стоять». И добавил тихо, как бы себе: «Жаль, что кладут её не на виду».

Но Влодов не искал виду. Он ушёл в подполье, в московские кухни, где чай остывал быстрее, чем доносились доносы. Там, среди закопчённых стен, его голос звучал как хриплый граммофон — с той особенной, лагерной интонацией, которая не прощает фальши. Друзья вспоминали: он читал не глядя в листок, словно выплёскивая из себя накипь десятилетий. «Под нашим красным знаменем / Гореть нам синим пламенем», — шептали тогда, оглядываясь на дверь. И это было не пророчество — это был диагноз, поставленный с хирургической точностью.

Его знаменитое двустишие о зиме и лете — не анекдот, а трагический ребус.

Прошла зима, настало лето —
Спасибо Партии за это!

В этих четырёх строчках — вся механика советского абсурда: благодарность за то, что произошло вопреки, а не благодаря. Как если бы узник благодарил тюремщика за то, что тот не отменил восход солнца. Влодов не бунтовал открыто — он просто переворачивал оптику, заставляя видеть чёрное там, где привыкли видеть красное.

Но было в его поэзии и другое — почти религиозное отчаяние.
 В сборнике «Люди и боги» он словно разговаривает с Творцом на равных, без елея и смирения. Он спрашивает: зачем Ты смотришь на этот ад? И сам же отвечает — молчанием, которое звенит громче любых слов. Его лагерный опыт превратился не в злобу, а в странный свет — тот, что пробивается сквозь колючую проволоку и делает тени длиннее, но чётче.

Корней Чуковский, которому Влодов показывал свои опыты, лишь покачал головой: «Вы, голубчик, пишете как человек, который уже всё потерял, но почему-то продолжает считать». И действительно, в его стихах нет ни капли слащавости — один голый нерв, переплетённый с железной иронией.

Он стал членом Союза писателей только на склоне лет, когда перестройка распахнула ворота, но Влодову было уже всё равно. Он вышел из тени, как человек, который слишком долго сидел в погребе и разучился щуриться на солнце. Последняя его книга «На семи холмах» — это завещание. Семь холмов — не только Москва, но и семь кругов ада, которые он прошёл, неся свой крест. И когда в сентябре 2009 года он ушёл, многие вздохнули с облегчением: наконец-то его стихи перестанут быть самиздатом и станут просто русской поэзией.

Сегодня его кирпичи лежат в основании нашего языка. Их не видно, они под штукатуркой, но без них стена рухнет. И если вы когда-нибудь услышите, как кто-то иронично произнесёт: «Спасибо Партии за это», — знайте: это говорит не Влодов, это говорит его эхо, которое, как и он сам, не просит пощады и не даёт её.

---

И в довершение, вплетая в реквием его собственный голос — тот самый, что застрял между «было» и «стало», — позвольте мне перейти на его язык. Вот как он сам запомнил тот миг, когда мир раскололся на «до» и «после»:

 Я вдохнул недержание прозы —
Быта липкую лизь.
И поэзии жадные розы
Осеклись.

Гуляло летом по европам…
Там пастернаком и укропом
Пропахли городки.
И фрау – пышные, как лето,
В субботу шли на «Риголетто»,
Взбивая парики. …

***

Шипели праздничные фарши…
В Берлине взвизгивали марши! –
Вибрировал эфир.
И Сталин грыз мундштук устало,
И дабы робость не пристала
Грузинский пил чефир…

В Москве гулящие матросы
Швыряли лихо папиросы
На танцевальный круг!
Послы садились в лимузины,
Стоял горячий дух резины…
Но я родился вдруг!…

Всё это было…было…было…
Ты, мама, всё в земле забыла:
Шекспир, мечты, семья…
На довоенном фото – в раме,
Худрук цветы подносит маме!..
Но тут родился я!

Эти строки — не воспоминание, а сухой остаток жизни. Он родился, чтобы засвидетельствовать. И он засвидетельствовал.
Вечная ему память.