Мой дед Павел ч. 1

Ч.1 - Паровозная

"Этот поезд в огне, и нам не на что больше жать,
 Этот поезд в огне, и нам некуда больше бежать.
 Эта земля была нашей, пока мы не увязли в борьбе.
 Она умрёт, если будет ничьей,
 Пора вернуть эту землю себе!"
                (БГ "Поезд в огне")

    Он родился в 1902 году четвёртым ребёнком в семье железнодорожного машиниста.
По тем временам - цвет высоких технологий, становой хребет промышленности, авангард рабочего класса.
Родился во Владимире, а точнее - в Николо-Галейской слободе. Это сейчас - центр города, а в начале ХХ в. - предместье, населённое рабочими: железнодорожниками, лодочниками, матросами-речниками, рыбаками, грузчиками...
Там была пристань на Клязьме, железнодорожная станция, депо, склады. А ещё наплавной мост и переправа.
Центром слободы была церковь Николая Чудотворца, покровителя путешествующих. Она стоит до сих пор.
По-местному её называли "церковь Николы Мокрого".
Во-первых, до прокладки "чугунки" в слободе жили почти исключительно речники, лодочники, рыбаки.
Во-вторых, Клязьма разливалась каждую весну, подтапливая всю слободу, зато капустные огороды там славились далеко за её пределами.
В той самой церкви деда и покрестили, как до него его трёх сестёр, а после - двух младших братьев.
Жили хорошо и просторно: труд паровозного машиниста ценился высоко. Они вообще были окружены особым ореолом, как, к примеру, капитаны кораблей или в более поздние времена - лётчики.
Днём и ночью, летом и зимой летели мимо сонных деревень поезда. Летели с немыслимой по тем временам скоростью: до 80 вёрст в час.
Грохотал по рельсам длинный, тяжёлый состав. А впереди - паровоз, огромное, чёрное, огнедышащее чудовище с трубой; окутанное паром, дымом, искрами; с разрывающим тьму прожектором и оглушительным гудком.
Малоподготовленные обыватели, увидев такое зимней ночью, ещё долго дрожали, крестились, повторяя: "Свят-свят-свят..."
А управлял и повелевал этим стальным драконом человек с цепким, внимательным взглядом, в форменной фуражке и тужурке: машинист, человек огня и стали, техномаг вне разрядов и категорий.
Таким был мой прадед Григорий Павлович.
Семья снимала второй этаж немаленького дома. Дочери учились в гимназии, играли на пианино, пели. Павел тоже успел поучиться в гимназии: потом вспоминал, как их всех выстроили на станции для торжественной встречи царского поезда. Но самодержца он не приметил и не запомнил, только роскошную, раззолоченную свиту...
Дома шумели маленькие сыновья. А главной в доме была жена, мать и хозяйка Татьяна Ивановна.
Но...
Всегда есть вот это "но".
Прадед Григорий по тогдашним законам не имел ни дворянства, ни классного чина. Формально он был мещанин, как какой-нибудь мелкий лавочник.
Вообще хочется напомнить всем любителям "хруста французских булок", что до 1905 г. в России не было даже намёка на гражданские права. Были дворянские привилегии,  несколько особое положение духовенства - и всё.
Как минимум восемь десятых населения империи были никем и ничем.
А времена менялись...
Хотя провинциальный Владимир Русско-японская война и Первая русская революция затронули мало, что-то в воздухе всё-таки носилось.
 Абсолютно ненужная народу и позорно проигранная бездарными министрами и генералами война.
Царский манифест об её окончании со ссылками на "Божью волю", то есть предел лицемерия.
На следующий день еще один манифест, тот самый: "мёртвым свобода, живых по арест".
Всероссийская октябрьская стачка началась именно с железнодорожников и постепенно затихла после публикации обоих документов, подписанных царём.
Но угли тлели. По воспоминаниям деда, прадед Григорий терпеть не мог чиновников, а особенно - запрет гулять в определённые дни и часы по центру города вместе с "чистой публикой".
                ***
"Счастье - это отсутствие несчастий", часто говорила моя мать. А в 1912 г. несчастье случилось. Страшное, непоправимое.
Когда к прабабушке Татьяне наконец привели врача, он только руками развёл: перитонит.
Мать шестерых детей скончалась в возрасте 45 лет.
Куда было деваться вдовцу с сиротами?
Да, старшая из сестёр, Елена, уже была замужем за прекрасным человеком: учителем, а позднее директором гимназии Юрием Константиновичем. Казалось бы, его жалованье было очень высоким: около 200 тогдашних рублей в месяц; на нынешние деньги - тысяч четыреста. Казалось бы, можно позволить себе очень многое.
Ан нет!
Высокий статус предполагал массу обязательных расходов.
Одна только аренда квартиры, приличествовавшей при такой должности, съедала треть дохода.
И так далее, и тому подобное.
Кроме того, у Юрия Константиновича и Елены уже был маленький сынок.
Максимум, сколько он мог выделять бедным родственникам без ущерба для себя и своей семьи - примерно тридцать-сорок рублей в месяц. На пятерых детей. Хватит только на то, чтобы не умереть с голоду. Ну, ещё кое-какую одежду.
А как же прадед? Машинистом он больше работать не мог. На многие дни, а то и недели оставлять четверых младших на восемнадцатилетнюю Клавдию...
Начальство пошло навстречу многодетному вдовцу: он получил должность водолива, то есть заведовал водокачкой и снабжал паровозы водой для котлов. Жалованье - восемнадцать рублей.
Теперь вся семья ютилась в комнатках при водокачке и постоянно была на грани голода.
Кроме того, Григорий Павлович был сломлен психологически: смерть любимой жены и потеря любимой работы сделали детей единственным смыслом его жизни.
Дети брались за любую работу, но что могли две юные девушки, вчерашние гимназистки?
Ну, кое-что... Не больше.
Десятилетний Павел работал лодочником на перевозе и ловил в Клязьме рыбу.
Ощущение, что, во-первых, именно тогда ковался его дух: работай! Надо! Никто, кроме тебя! Могу, не могу - это для других, не для него. Как же сёстры? Как же братья? Как же отец?
Во-вторых, накачал себе мускулы - не в фитнес-центре
ради престижа. А на непосильной работе ради семьи. Позже имел странноватую по нынешним временам комплекцию: приземистый, с широченными плечами, как речной буксир. И прозвище "Паша-вагон" - за то, что руками сдвигал по рельсам шеститонный вагон.
В-третьих, приобрёл неистребимую страсть к воде, рекам и любым плавсредствам: лодкам, яхтам, байдаркам.
В-четвёртых, через всю жизнь пронёс глубокую любовь к Елене, Клавдии, Ольге, Владимиру и Александру.
До анекдота доходило: спросонья, прежде чем окликнуть жену, с которой прожил больше пятидесяти лет, перебирал-бормотал имена сестёр. И только после этого раздавалось: "Татьяна!"
Ещё бабушка знала, на что бесполезно сердиться: если дед получал от младшего брата телеграмму с курорта: "Паша вышли двести Саша", вышлет немедленно, несмотря ни на что.
Деду было суждено надолго пережить и сестёр, и братьев...
И до конца своих дней горячо любить многочисленных племянников и племянниц - их потомков, их кровь.
                ***
А времена становились всё страшнее. Началась Первая мировая. Через три года грянула революция. К началу 1918 г. Григорию и его подросшим детям стало ясно, что скоро они все умрут от голода и холода.
Пятнадцатилетний Павел просился в продотряды: единственная возможность спасти семью от голодной смерти.
Тяжело болевший отец и сёстры не пускали: убьют. Не дадут крестьяне легко и просто отбирать у них хлеб.
Сослуживцы отца пристроили к охране хлебных эшелонов, шедших через Владимир в Москву и Петроград.
Павлу выдали винтовку, ботинки с обмотками, шлем-богатырку, позже прозванный "будёновкой", и длинную кавалерийскую шинель.
Ту шинель, кстати, дед проносил без малого сорок лет. Она же была первым одеялом, в которое он завернул дочь, мою будущую мать, в 1935 г.
Самое главное: в сутки давали два фунта зерна. На семерых, даже если с корой, с лебедой, с чем придётся - голод. Но не смерть.
Время от времени и приварок какой-нибудь бывал...
Но. Опять "но".
Люди кругом голодали. Когда они пытались залезть в вагоны, полные зерна (как правило, по ночам), приходилось стрелять.
Много-много лет спустя дед с грустной улыбкой говорил: "Слава Богу, целиться не учили. Да и не хотелось в людей-то. Палил в темноту для отстрастки".
Не вынеся лишений и горя, умер в 1920 году Григорий Павлович.
Но к тому времени уже начинался НЭП, да и самому младшему, Саше, было всё-таки одиннадцать, а старшей, Клавдии - двадцать шесть. Да и Юрий Константинович с Еленой никуда не делись, были рядом: бывший учитель гимназии был теперь директором Единой трудовой школы.
Ещё через два года, когда всё более-менее вошло в колею,  Павел, отработавший два года паровозным кочегаром, был отправлен Управлением Московско-Нижегородской дороги в столицу - учиться на инженера железнодорожного транспорта.
Ту-ту-у-у!
                ###
                (Продолжение следует)