Я как-то задержалась

Пролог
Мне пора. 
Я как-то задержалась — 
быть может, ошиблась 
в касании пера, 
в молчаньи между строк, 
в том, как ложится тень 
от свечи на восток. 

Но что-то всё же осталось — 
не высказано, не спето, 
не вписано в рамки света. 
И по-другому я не могла: 
я иными глазами 
смотрю на этот мир — 
он стал жёстче местами, 
потерял свои лиры, 
забыл, как звучит струна. 

И, возможно, что-то случилось 
в тот час, когда я молчала, — 
мне ль всё дано знать? 
Но что тогда отразилось 
в зеркале тёмной воды? 
Главное — Родина-мать, 
и её незажившие шрамы, 
и её материнская боль, 
что не прощает обмана 
и не просит ролей. 


Глава 1
Ничего ценнее нет, 
чем родные места, 
их забытый рассвет, 
их глухая листва. 
И мой дан ответ — 
в половину голоса, 
в полушепот дождя, 
в полувздохе озимом. 

Я непременно выскажусь, 
отныне правда моя — 
не громкая, не пафосная, 
а та, что живёт в корнях. 
И день, и ночь тружусь 
во благо Родины той, 
где памятными слезами 
пропитана каждая пядь, 
где ветер не знает покоя, 
где матери спят и не спят. 


Глава 2
И не надо ничего объяснять — 
всё сказано делом и тишиной. 
Сделано не мало: 
мой свет не отнять, 
хотя древа не стало, 
хотя сад облетел. 

Порою страхи разъедают 
изнутри, как черви сосут — 
и плоть, и кровь, 
и то, что живого оставляют 
на милость сырой земли. 
Но я пишу — не для завета, 
не для скрижали, не для славы. 
Моё написание — 
это послание 
намного вперёд лет, 
в те времена, где нас уже нет, 
но где ещё теплятся травы. 


Глава 3
И ничто не задержится 
там, где есть души полёт, — 
та самая духовность, 
как встречный ход 
встречному ветру, 
как мост над пропастью лет. 

В главное надо верить — 
и наполнять сосуд, 
и что-то следует отрезать, 
как и выносить на суд 
нелицеприятный, сухой, 
без жалости и без прикрас. 
И если упал — не вставай с мольбой, 
а встань с землёю в такт. 
И если молчат колокола — 
звони в свою грудь, пока 
не отзовётся эхо 
в той глубине, где вера 
ещё не знает греха. 


Глава 4
Придёт безбожник — 
станет права качать, 
требовать правды, 
а правду не взвесить в руке. 
Взять бы ему подорожник 
да на лоб привязать, 
чтоб вспомнил о боли, 
о горечи, о тоске. 

И показать ему страницы 
не книг — а живых лиц, 
где строки — не слов кружева, 
а рваные швы границ. 
Как найти концы, 
как не весть интриг, 
как не сбиться с пути, 
когда все пути — как крик. 
И пусть он читает молча, 
и пусть он молчит в ответ, — 
в безбожнике тоже дышит 
несказанный, тёмный свет. 


Глава 5
Я опять задержалась 
у этой солдата могилы. 
Память вечная вторглась 
в твёрдые жилы, 
в закаменевшие вены, 
в суставы, где ноет боль. 

В эти глубокие раны, 
которые терпят без слов, 
в эти берёз сарафаны — 
в которые слёзы летят 
и в ветрах кружат, 
как белые птицы без стаи. 
А земля — она помнит, 
она не прощает забвенья, 
она держит имена, 
как держат зерно в ладони. 
И я кладу горсть овса 
и три ветки полыни — 
пусть корни его согреют, 
пусть небо его не кинет. 


Глава 6
И я запою эту печальную песню — 
не громко, не в такт, не для всех, 
а так, как поют над рекой, 
когда провожают на вечный ночлег. 
И пойду по дорогам домой, 
по разбитым, по пыльным, по стылым, — 
а, может быть, весною 
придёт ко мне радостной вестью, 
что и этот солдат значился живым. 

Но я знаю — не значится. 
И не надо обмана. 
Я слишком долго смотрела 
в глаза этой тихой поляны. 
И если война — это сон, 
то проснись, моя память, проснись. 
Я несу этот крест не для славы — 
для правды. 
И в этой правде — вся жизнь. 


Глава 7
А что остаётся нам, кроме имён, 
выбитых в камне и в собственной крови? 
Кроме той тишины, что густеет как мёд, 
кроме глаз, что глядят из-под синих веков? 
Мы уходим — и землю не делим на части, 
она и так слишком мала для обид. 
Но пока есть хоть кто-то, кто помнит о счастье, 
кто стирает с могил прошлогодний гранит, — 
до тех пор мы не сданы, не погребены, 
мы живём в этих строчках, в слезе, в полыни. 

И я продолжаю писать — не для книги, 
а для того, чтобы ветер не смолк, 
чтобы в каждом колосе, в каждой вериге 
звучал тот же голос, что вёл на восток. 
Я задержалась — но это не слабость, 
это бессонница русских полей, 
это не выдох — это упрямость, 
это дыхание вечных углей. 


Глава 8
И снова я в поле, и снова — могила, 
но рядом — другая, и третья, и тьма. 
Земля не вмещает, но память вместила 
всех тех, чья судьба — как немая тюрьма. 
Я кладу на каждую камень и слово, 
я шепчу имена, как молитву, в траву. 
И мне кажется — слышится что-то живое: 
«Ты не бойся, мы рядом, мы всё переживём». 
Но я знаю, что мёртвые — тише, чем тени, 
они только в ветре, в дожде, в тишине. 
И я им не лгу: я не жду воскресенья, 
я жду, чтобы помнили — даже во сне. 


Глава 9
Домой — это значит, не в избу, не в хату, 
а в то, что нигде не найти на карте. 
Домой — это к запаху хлеба и мяты, 
к разговору, что длится на той же ноте. 
Но дом мой — он там, где солдатская вечность, 
где небо в разрезах, где поле в рубцах. 
Я вернусь, но не телом — строкою, беспечностью 
тех дней, что остались в разбитых сердцах. 
А пока я пишу — и строка за строкой 
вырастает курганом, берёзой, крестом. 
И не надо мне правды иной, никакой, — 
только этой, что пахнет огнём и постом. 


Глава 10
Мне пора заканчивать этот бесконечный 
разговор с тишиной и с собой. 
Но финал — он не точка, он — вечный, 
он — мост над рекою судьбой. 
Я задержалась — да, задержалась, 
но задержка моя — не вина, 
это память в груди задержалась, 
чтоб не стала трава холодна. 
И покуда я помню — я жива. 
И покуда я пишу — я вдвойне. 
Родина-мать не бывает крива, 
она просто стоит в огне. 
И я в этом огне — не сгораю, 
я светлюсь, как свеча в алтаре. 
И последнее слово я знаю: 
«Не забыть». 
Никогда. 
Ни во сне.


Эпилог
Я ухожу — но останусь в каждой странице, 
в каждом дожде, что умоет гранит. 
Тот, кто читает, — пусть тоже приснится 
в том поле, где вечность с бессмертьем стоит. 
И если ты спросишь: «Зачем это всё?» — 
я отвечу: Чтоб помнили. 
Даже когда ничего не останется, кроме строк.