Что в сумке у почтальона? Гусаринские рассказы

Небольшое авторское отступление: самым неожиданным образом этот рассказ оказался продолжением уже опубликованных "Пассажиров", и теперь, на данный момент, они образуют, как минимум, дилогию. Поэтому ранее безымянный населённый пункт получил название Гусарино, а истории оттуда стали гусаринскими. Желаю всем приятного чтения!

Катерина давно изучила свой маршрут по селу и хорошо знала, у какого дома собака лает хрипло, предостерегающе, а у какого – разве что для вида; где калитка поддаётся с первого толчка, а где нужно сначала постучать перекошенной щеколдой. С наступлением лета дорога Катерины становилась особенно долгой, но не из-за расстояния, а из-за разговоров. Люди часто выходили ей навстречу не только за газетами, журналами и письмами, но и просто поговорить по душам, обсудить погоду или новости.

Июль девяносто седьмого года стоял нежаркий. Ленивые облака уже не первый день медленно плыли над крышами домов почти правильными рядами и, казалось, что конца и края у них нет. Как обычно, в десять утра Катерина торопилась с почтовой сумкой через плечо и привычно поддерживала её за ремень, чтобы не слишком тянуло. На повороте к соседней улице вдруг захотелось пить: сказался завтрак из большого куска торта и чая. По счастью, неподалёку находился колодец. Катерина остановилась возле него, ухватилась за почерневший от времени журавль и опустила ведро вниз. Раздался всплеск. Вода поднялась из темноты холодная, живая, и после нескольких глотков в груди стало легче, а в голове – яснее.

От колодца путь пошёл мимо заброшенной усадьбы Михеевых. Их дом с давно выбитыми ставнями понуро взирал на мир, словно считал, сколько времени ему ещё осталось. За домом тонул в забвении яблоневый сад, одичавший, заросший, но не погибший. Яблони там росли неровно. Некоторые из них накренились, как старики, готовые в силу возраста присесть на землю. Катерина всегда замедляла шаг в этом месте: в саду чувствовалось что-то такое, от чего хотелось говорить тише.

В этот день рядом с усадьбой она заметила Пашку – знакомого мальчишку лет десяти, невысокого, худого, в выцветшей футболке и с растрёпанной чёлкой. Он стоял у обочины и переминался с ноги на ногу.

– Тётя Катя, здрасти, – сказал он. – Вы кота нашего не видели?

Катерина остановилась.

– Какого кота? – машинально переспросила она.

– Ну нашего, Чака. Серый, полосатый, с белой грудкой. Он у нас пропал со вчерашнего вечера. Ищу его, ищу… И бабушка переживает, нервничает. – Пашка украдкой огляделся по сторонам, словно засмущался признаться, что из-за кота он обежал уже полсела.

– Нет, не видела. Правда всегда хотела узнать, почему Чак? Для деревенского кота имя необычное, – мягко спросила Катерина.

Мальчишка смутился, но глаза его на секунду оживились.

– Это всё бабушка придумала. Она индийское кино очень любит, вот и назвала кота в честь актёра индийского… того самого… Митхуна Чакраборти, кажись. Ну, мы и сократили.

Катерина невольно улыбнулась.

– Танцор диско?! Вот Вера Дмитриевна выдумщица. Значит, кот с известным именем. И как это ты запомнил?!

– Не сразу.

– Хорошо, я посмотрю по дороге, – пообещала она. – Если увижу, скажу твоей бабушке, я как раз вам газеты должна занести.

– Спасибо. Тогда я побегу? – обнадёжился паренёк.

– Беги, конечно. Мало ли что.

Пашка кивнул и умчался на всех парусах.

Катерина осталась одна. Налетевший ветер шевельнул траву у поваленного штакетника, ветви яблонь в саду закачались, и оттуда, из самой глубины, едва различимо донёсся звук, похожий на жалобное кошачье мяуканье. Катерина прислушалась, но больше ничего подобного не повторилось. «Почудилось, наверное», – подумала она, но проверить в одиночку остереглась и пошла разносить корреспонденцию дальше по адресам. Доставила письмо сельскому фельдшеру Степану Степановичу, положила в почтовый ящик журнал «Цветоводство» двум сестрам-близнецам Дине и Арине и обсудила погоду на следующую неделю с их соседкой.

У дома Веры Дмитриевны Катерина помедлила. Захотелось полюбоваться мальвами: те густо росли у забора и заявляли о себе миру разноголосым хором своих цветов. Наконец Катерина толкнула калитку и шагнула во двор, где по обе стороны вдоль дорожки к дому теснилась нежная космея – пурпурная, розовая, белая, будто кто-то рассыпал по земле лёгкие, вырезанные из бумаги звёзды. Сама хозяйка стояла у крыльца с опущенными руками, и в её глазах читалась печаль. Катерина поздоровалась, подошла, отдала газеты.

– Из-за кота переживаете? – спросила она. – Я видела вашего внука, он мне сказал, что Чак пропал.

Вера Дмитриевна подняла глаза.

– Из-за него, негодника, – ответила она. – Павлик бегает его ищет, я тоже глядела, звала… Нет его.

– А ведь вы знаете, я не уверена, но, мне кажется, я слышала мяуканье у дома Михеевых. Может, сходим, посмотрим? А то одна я побоялась туда идти.

– Конечно, пойдём, – встрепенулась Вера Дмитриевна и, словно буксир, потащила за собой сельского почтальона в старый заброшенный сад.

К их удивлению, там, в некошеном бурьяне, вдали от дороги они нашли Пашку: он стоял у коряжливой яблони и смотрел на макушку дерева, где на развилке толстой ветки сидел Чак. Его серый хвост и лапы подрагивали, а в округлившихся глазах читалась растерянность. Слезть он явно не мог.

– Чак! – крикнул Пашка, но кот в ответ только жалобно мяукнул.

Вера Дмитриевна прижала ладони к груди.

– Ах, ты, батюшки… Да как же ты туда забрался?.. Как же нам снять тебя оттуда?

Яблоня и в правду отличалась от остальных деревьев высотой, и добраться до кота без сноровки не представлялось возможным. Однако Пашка уже схватился за нижний сук, но Катерина остановила его.

– Не надо, не лезь. Как бы чего ещё хуже не вышло.

Она быстро огляделась. В саду никого. Лишь трава по пояс, яблоки с зелёными боками, да тишина, заполненная нервным дыханием людей и тонким поскуливанием Чака.

– Надобно позвать кого-нибудь, кто сумеет залезть туда, – с надеждой сказала Вера Дмитриевна, но в голосе у неё слышалась беспомощность.

– Я сбегаю, – тут же выпалил Пашка, но прежде чем он успел двинуться с места, на дороге возле дома Михеевых появился отец Варлаам. Он нёс в руках садовые ножницы и, как только заметил собрание людей в глубине заросшей усадьбы, сразу понял, что что-то случилось.

– Кот, говорите? – уточнил он, когда подошёл совсем близко.

– На самом верху, – сказала Катерина. – Слезть не может.

Отец Варлаам поднял голову, прищурился, затем вдруг улыбнулся уголками губ.

– Я в молодости гимнастикой занимался, – заметил он почти буднично. – Не обещаю чудес, но попробую. Сумочку вашу не одолжите на время?

– Сумку? Ах, да, сумку, – сообразила Катерина и аккуратно выложила её содержимое.

– Вот, возьмите. На какие жертвы только не пойдёшь ради спасения ближнего.
Отец Варлаам положил ножницы на траву, закатал рукава повыше, перекинул почтовую сумку через плечо и начал подниматься. Делал он это уверенно и с той спокойной точностью, что приходит от самодисциплины, привычки к труду и веры в свои руки. Чак уловил приближение человека, прижал уши, вытянул шею и беспокойно заёрзал.

– Тихо, дружок, тихо, – негромко сказал отец Варлаам. – Сейчас всё будет хорошо. Не бойся.

Он добрался до нужной ветки, осторожно подхватил кота под грудь и посадил его в сумку, а потом медленно, очень медленно начал спускаться. Стоявшие внизу почти не дышали. Пальцы Пашки от волнения сжались в кулаки. Вера Дмитриевна закрыла глаза. Катерине вновь захотелось напиться холодной воды.

И вот наконец отец Варлаам ступил на землю и вытащил кота из сумки на белый свет. Чак тут же вывернулся из его рук, но не убежал. Он потрогал лапами примятую под яблоней траву, пару раз умиротворённо моргнул зелёными глазами, и после потёрся о ноги своего спасителя. Отец Варлаам погладил кота в ответ.

– Живой, – выдохнул Павлик так, будто до этого не особенно верил, что Чака можно спасти.

Растроганная Вера Дмитриевна бросилась к коту:

– Ах, ты мой Чакушка, ах, ты мой Чакрабортик… Катерина, отец Варлаам, спасибо вам. Идёмте ко мне, без угощения я вас не отпущу…

Возвращались в дом Веры Дмитриевны почти торжественным шествием: впереди, как с ценным трофеем, шла хозяйка с котом на руках, за ней Пашка с почтовой сумкой наперевес, следом Катерина и отец Варлаам. Вскоре показался знакомый забор с приветливыми мальвами, а чуть погодя хозяйка дома уже суетилась на кухне. Чайник быстро вскипел, будто прочувствовал важность момента. Павлик поставил на стол блюдо с плюшками, посыпанными сахаром и маком, и тарелку с пирожками. Запах стоял такой, что даже Чак, сидевший в кресле хозяйки и делавший вид, будто ему всё равно, начал принюхиваться.

– Берите, берите, – говорила Вера Дмитриевна, – не стесняйтесь.

Катерина взяла пирожок и ощутила, как беспокойное утро уходит в прошлое, растворяется в тепле кухни, в запахе выпечки и мака, в тихом мурлыканье кота. Она посмотрела на Пашку, на Веру Дмитриевну, на отца Варлаама и подумала, что её обычная дорога от дома к дому давно уже не обычная. В ней, помимо писем, журналов и газет, есть люди, и эти люди ждали её не только ради почты. Они ждали вместе с ней новостей, помощи, взгляда, участия.

После чаепития первым ушёл отец Варлаам, а чуть погодя и Катерина распрощалась с гостеприимной хозяйкой. Она вышла на улицу, а Павлик выбежал за ней:

– Тётя Катя, приходите к нам ещё на чай! – прокричал он ей. – И бабушке Дусе привет от меня передавайте!

– Маме? Обязательно передам, как только она вернётся. Она сейчас в Щедринске, в райцентре, у старшей сестры пока живёт.

Павлик помахал Катерине рукой и вернулся в дом. Прошло уже, наверное, лет пять с той самой поездки, а он всё помнил, как Евдокия угощала его земляникой на автобусной остановке. Так они и познакомились. И теперь, когда Павлик встречал эту доброжелательную женщину, он всегда с ней здоровался. Да и не только с ней. Мальчик многих знал на селе. С тех пор как его родители расстались и он в семь лет переехал к бабушке, Гусарино стало его новым домом.

А что же Катерина? Она вышла со двора Веры Дмитриевны в приподнятом настроении. Июльский ветер уже поменялся и разметал почти правильные ряды облаков. Над мальвами гудели пчёлы, трудились. И действительно, рабочий день ещё не закончился.

Катерина характерным жестом поправила ремень сумки и
отправилась по обыденному маршруту. Впереди её ждали ещё дома, письма и разговоры. И в этом заключалось счастье простого сельского почтальона, любящего свою работу.