Книга Первая. Архипелаг Бесконечности

Глава I. Старт у берегов Джамбудвипы. Океан Соли

Портовые сооружения южной оконечности Джамбудвипы были высечены непосредственно из монолитных утесов черного базальта. Здесь, где твердь центрального континента Бхумандалы обрывалась в бескрайнюю гладь Первого Океана, классическая архитектура барокко причудливо переплелась с прагматизмом индустриальной эпохи. Огромные причальные мачты, опутанные медными кабелями заземления, уходили в вечно хмурое, налитое свинцом небо. Воздух здесь был настолько пересыщен солью, что на мундирах офицеров и медных частях навигационных приборов уже через четверть часа проступал тонкий, хрустящий белый налет.

Капитан Вэйн стоял на правом крыле мостика «Эмпирика», удерживая у глаза тяжелую латунную трубу. Его сухощавое лицо, за дубленное ветрами множества миров, не выражало ни малейшего волнения. Для него эта гонка была не вопросом тщеславия, а строгим научным экспериментом, призванным доказать превосходство классической механики и точного расчета над умозрительными теориями его коллег.

— Штурман, каков текущий показатель плотности среды? — спросил Вэйн, не оборачиваясь.

Молодой навигатор Леон, сидевший за наклонным штурманским столом под защитным стеклянным козырьком, быстро сверился с показаниями гироскопического ареометра.

— Одна целая тридцать две сотых по шкале Брахмы, сэр, — четко ответил он. — Тяжелый рассол с высоким содержанием пространственных изомеров. Эфирные винты будут испытывать колоссальное сопротивление, но сцепление со средой идеальное. Если, конечно, мы не наткнемся на донную кристаллизацию.

Из открытого люка машинного отделения, сопровождаемый шипением перегретого пара и густым запахом растопленного сала, используемого для смазки поршней, поднялся главный механик Барнс. В руках он держал массивный манометр, стекло которого было слегка треснуто.

— Котлы вышли на рабочие параметры, капитан, — проворчал Барнс, вытирая руки промасленной ветошью. — Но эта соль... Она уже забивает клапаны продувки наружного контура. Если мы задержимся на старте еще на полчаса, нам придется соскабливать обшивку ломами. Наш «Эмпирик» превратится в гигантскую солонку еще до того, как мы увидим проливы Плакшадвипы.

— Терпение, мистер Барнс, — спокойно отозвался Вэйн. — Организаторы завершают синхронизацию хронометров. Посмотрите на наших спутников — они находятся в точно таком же положении. Хотя их методы, признаться, вызывают у меня искренний инженерный скепсис.

«Эмпирик» занимал крайнюю левую позицию у стартового створа. Это было солидное, надежное судно, чей вытянутый корпус из клепаных стальных листов и тяжелые кормовые винты внушали чувство глубокой уверенности. Конструкция «Эмпирика» опиралась на принципы термодинамического баланса и механического вытеснения пространства.

Справа от них, покачиваясь на тяжелых серых волнах Соленого Океана, замер французский «Левиафан». Под командованием месье Дюбуа этот корабль представлял собой полную противоположность британскому прагматизму. Его обводы напоминали стремительную серебряную рыбу, а вместо привычных винтов на корме располагался сложный комплекс подвижных пластин, работающих на вероятностных приводах. «Левиафан» не столько отталкивался от среды, сколько убеждал пространство вокруг себя в том, что его текущие координаты уже находятся несколько впереди. Месье Дюбуа, облаченный в безупречный белый китель, стоял на юте и приветственно помахивал коллегам кружевным платком, словно отправлялся на загородную прогулку, а не в поход сквозь неизведанные пределы космологии.

Третьим в ряду стоял монументальный «Хронос» — детище немецкой школы под началом капитана фон Герца. Этот корабль казался вырубленным из единого куска гранита, хотя на самом деле его корпус состоял из сверхплотного сплава. Вокруг «Хроноса» воздух заметно дрожал и преломлялся: установленные вдоль бортов гравитационные линзы искажали метрику пространства, создавая вокруг судна локальный коридор измененного времени. Немецкий экипаж работал с точностью часового механизма — на палубе не было слышно ни единого лишнего звука, лишь глухой, утробный гул силовых установок разносился над водой.

Замыкал стартовую линию «Атлантис» капитана Элиаса. Самое легкое и экспериментальное судно гонки. Оно вообще практически не касалось тяжелого рассола Океана Соли. Магнитно-резонансные катушки, установленные на рамах по бокам корпуса, создавали мощное отталкивающее поле, и «Атлантис» парил в двух футах над поверхностью, едва заметно вибрируя. Его серебристая обшивка отражала тусклый свет неба Джамбудвипы, делая корабль похожим на призрачное видение.

Четыре корабля — четыре различных взгляда на природу движения во Вселенной. Между ними не было вражды; каждый из капитанов представлял свою научную парадигму, и предстоящий путь должен был рассудить их споры без помощи пушек или интриг.

Ровно в полдень по времени Центрального Храма Джамбудвипы на вершине главной причальной башни вспыхнул колоссальный оптический кристалл. Звук стартового гонга — глубокий резонансный шаг, прошедший сквозь воду и воздух, — заставил содрогнуться палубы кораблей.

— Полный вперед, мистер Барнс, — скомандовал капитан Вэйн. — Держим курс по центральному навигационному лучу.

Машинное отделение «Эмпирика» отозвалось тяжелым, яростным стуком поршней. Из труб вырвались клубы черного и белого пара, и тяжелые стальные винты вгрызлись в вязкую, соленую массу океана. Корабль вздрогнул и медленно, но с нарастающей уверенностью двинулся вперед, оставляя за собой широкий шлейф бурлящей белой пены.

Справа одновременно начали движение и остальные участники. «Левиафан» месье Дюбуа скользнул вперед без видимых усилий, словно растворяясь в пространстве и материализуясь на несколько десятков ярдов впереди с каждым тактом своего вероятностного двигателя. «Хронос» фон Герца двигался методично, ровно, сокрушая волны своей массой; гравитационный след за его кормой сглаживал любые возмущения Соленого Океана. «Атлантис» же сорвался с места подобно пущенной стреле, с тихим свистом проносясь над самой поверхностью рассола, оставляя под собой лишь слабую полосу.

Первые мили гонки прошли в относительном спокойствии. Берега Джамбудвипы постепенно таяли позади, превращаясь в неясную темную полосу на горизонте. Океан Соли расстилался перед исследователями во всем своем суровом величии. Вода здесь обладала странной оптической активностью — сквозь ее толщу на глубине многих миль угадывались исполинские геометрические структуры: кубические кристаллы соли размером с целые города, медленно растущие и растворяющиеся в бесконечном круговороте первоэлементов.

К исходу четвертого часа пути характер пространства начал стремительно меняться. Барометры на «Эмпирике» не просто упали — их стрелки совершили полный оборот и замерли в положении, указывающем на отрицательное давление эфира.

— Капитан, впереди по курсу аномалия, — доложил Леон, не отрывая взгляда от оптического пеленгатора. — Это не обычный метеорологический шторм. Происходит фазовый переход среды. Соль переходит в сублимированную форму прямо в воздухе.

Небо над океаном мгновенно потемнело, приобретя грязно-фиолетовый оттенок. Вместо ветра на корабли обрушился яростный поток твердых, сухих кристаллов. Это был соляной туман такой плотности, что видимость упала практически до нуля. Свет прожекторов «Эмпирика» бессильно вяз в этой белой кипящей массе, преломляясь и возвращаясь обратно ослепительным, режущим глаза сиянием.

Физика Океана Соли шутить не любила. Падающая с неба сухая соль при соприкосновении с влажным эфирным паром мгновенно кристаллизовалась на всех доступных поверхностях. Палуба «Эмпирика» за считанные минуты покрылась коркой, по которой матросы могли передвигаться только со специальными кошками на сапогах.

— Капитан! — голос Барнса, донесшийся из переговорной трубы, был полон тревоги, смешанной с профессиональным азартом. — Воздухозаборники охлаждения забиты наглухо! Температура в цилиндрах третьего контура растет. Если мы не очистим фильтры, котлы начнут плеваться перегретой солью, а это верная смерть для поршневой группы!

— Леон, где наши конкуренты? — спросил Вэйн, удерживаясь за поручни мостика, пока корабль тяжело переваливался через крутые, вязкие волны, ставшие похожими на жидкий цемент.

— «Хронос» идет правее нас на два кабельтовых, сэр, — крикнул навигатор, пытаясь расслышать сигналы за ревом бури. — Их гравитационное поле скалывает соль с корпуса, но они сильно замедлились — искажение времени требует слишком много энергии. «Левиафан»... я потерял их с радаров. В условиях такой плотности среды их вероятностный двигатель, похоже, выдает слишком много ложных траекторий. Они могут быть где угодно — или везде одновременно.

В этот момент прямо по левому борту из белой круговерти вынырнул «Атлантис». Его положение было самым отчаянным. Легкое судно, лишенное надежного сцепления с водой, штормовой ветер швырял как сухой лист. Магнитные катушки покрылись слоем соли, их резонанс нарушился, и корабль Элиаса то взмывал в воздух на десяток футов, то с тяжелым плеском обрушивался в рассол, поднимая тучи брызг, которые тут же застывали на его изящных надстройках.

— Нам нужно техническое решение, мистер Барнс, — спокойно произнес Вэйн в переговорную трубу. — И как можно скорее. Классическая механика не должна пасовать перед банальным хлоридом натрия.

— Есть у меня одна мысль, сэр, — отозвался механик. — Но она вам не понравится с точки зрения расхода припасов. У нас в трюме тридцать тонн концентрированного уксусного ангидрида для промывки навигационных линз. Если мы перенаправим его в систему выхлопа и пустим струю под высоким давлением через носовые форсунки, мы устроим химический заслон. Уксусная кислота вступит в реакцию с перегретым рассолом, изменит структуру кристаллов, и они станут хрупкими, как сухой сахар. Их просто сдует встречным потоком!

— Действуйте, Барнс. Запасные линзы мы как-нибудь отполируем вручную, а вот новые легкие для команды нам взять негде.

Через несколько минут «Эмпирик» преобразился. Из специальных форсунок на носу корабля вырвались мощные струи кислотного реагента. Океан и воздух вокруг судна зашипели. Запах на палубе воцарился такой, словно весь экипаж одновременно оказался внутри гигантской бочки с маринованными огурцами, но метод Барнса сработал безотказно.

Соляная корка на лобовых стеклах и воздухозаборниках начала оседать, превращаясь в рыхлую, легко смываемую кашицу. Встречный эфирный ветер мгновенно очистил радиаторы. Двигатели «Эмпирика» снова заработали в полную силу, издавая ровный, уверенный гул.

— Отличная работа, мистер Барнс, — заметил Вэйн, вытирая платком слезящиеся от уксусных испарений глаза. — Напишите в отчете: «Применили метод принудительного ацетилирования штормовой среды». Звучит весьма академично.

Однако радоваться было рано. Соляной туман стал настолько плотным, что компасы полностью сошли с ума — их магнитные стрелки ориентировались теперь на блуждающие кристаллические полюса аномалии, а не на истинный север Бхумандалы.

Главная задача лидера гонки заключалась не просто в том, чтобы выжить в Океане Соли, а в том, чтобы найти вход в Первый материковый пролив, прорезающий толщу Плакшадвипы — следующего кольцеобразного континента, отделяющего Соленый океан от Океана Сахарного тростника.

Этот пролив, согласно старинным картам, представлял собой узкую тектоническую щель, скрытую среди базальтовых рифов. В условиях нулевой видимости наткнуться на эти рифы на полной скорости означало мгновенное завершение гонки и долгое пребывание на дне в качестве основы для нового соляного куба.

— Леон, нам нужны истинные координаты, — капитан Вэйн подошел к навигационному столу. — Магнитные и оптические приборы бесполезны. Как мы найдем игольное ушко в этой стене белой слепоты?

Молодой штурман проявил выдержку, достойную его наставника. Он не стал паниковать, а вместо этого достал из футляра прибор, похожий на медную флейту, соединенную проводами с угольным микрофоном.

— Сэр, соленый океан — это идеальный проводник для звуковых волн определенной частоты, — пояснил Леон. — Плотность рассола такова, что звук от рифов отражается с характерным изменением тональности. Если мы используем наш кормовой сифон для подачи коротких акустических импульсов, я смогу вычислить геометрию береговой линии по эхо-сигналу. Это чистая математика, сэр. Ей плевать на туман.

— Прекрасно. Запускайте ваш математический оркестр.

Каждые тридцать секунд «Эмпирик» содрогался от мощного, низкого гула, уходящего вглубь соленой пучины. Леон, надев тяжелые наушники, внимательно вслушивался в возвращающийся гул, делая быстрые отметки карандашом на чистом листе пергамента. Перед ним постепенно проступал контур подводного рельефа — невидимый, но абсолютно реальный мир каменных клыков и узких впадин.

— Внимание на руле! — скомандовал Леон. — Пять градусов вправо. Мы идем точно по центру подводной гряды.

В этот момент из тумана справа снова показался «Хронос». Немецкий корабль шел вслепую, его гравитационные линзы работали на пределе, буквально расталкивая соляные волны перед носом судна, но фон Герц явно не понимал, где находится вход в пролив. Заметив «Эмпирик», идущий уверенным зигзагом, немецкий капитан мгновенно оценил ситуацию. Поняв, что британцы нашли верный ориентир, он пристроился в кильватерный след «Эмпирика», удерживая безопасную дистанцию.

Вскоре к ним присоединился и «Левиафан». Французское судно, изрядно потрепанное штормом, но сохранившее свой изящный вид, шло чуть поодаль. Месье Дюбуа, очевидно, доверил выбор траектории теории вероятностей, и эта теория весьма удачно вывела его к двум другим кораблям. Наконец, из тумана вынырнул и «Атлантис», чьи катушки испускали фиолетовые искры — Элиас сумел настроить приборы на частоту акустических ударов «Эмпирика» и шел по их вибрации, словно по нити Ариадны.

Четыре эфироплана, выстроившись безупречным пелетоном, продвигались сквозь бескрайнюю белую мглу. Это было удивительное зрелище: корабли двигались в абсолютном молчании, нарушаемом лишь регулярными акустическими ударами «Эмпирика» и ревом неистовствующей вокруг бури. Никто не пытался обогнать соперника, понимая, что в этой ситуации ошибка одного приведет к гибели всех.

— Капитан Вэйн! — Леон победно вскинул руку. — Эхо-сигнал раздвоился. Впереди чистая вода на глубине пяти миль. Мы нашли его! Это вход в Первый материковый пролив.

Плотный соляной туман внезапно, словно по мановению чьей-то гигантской руки, начал редеть. Корабли выскочили из зоны аномалии так же стремительно, как и вошли в нее.

Перед исследователями открылась величественная и грозная картина. Прямо из Океана Соли вздымались отвесные, уходящие в самые облака стены Плакшадвипы — второго континента Бхумандалы. Эти скалы состояли из тускло светящегося янтаря и окаменевшей древесины исполинских растений прошлого. По центру этой монолитной стены зияла узкая, величественная расщелина, по которой струились бурные потоки воды. Это и были ворота в новые пределы.

Пространственный шторм остался позади, бессильно бушуя над серой равниной Соленого Океана. Корабли один за другим входили в узкие воды пролива, сбавляя ход и занимая свои места согласно правилам навигации.

Капитан Вэйн посмотрел на хронометр. Первый этап гонки был завершен. Они не только выстояли против капризов природы Океана Соли, но и доказали, что человеческий разум, вооруженный точными знаниями и способностью к технической импровизации, способен преодолеть любые космологические парадоксы.

Барнс снова поднялся на мостик, на этот раз с тремя чашками крепкого, дымящегося чая, в который, судя по запаху, он не пожалел добавить добрую порцию шотландского виски для дезинфекции от соляной пыли.

— Ну что, сэр, — произнес механик, протягивая чашку капитану и штурману. — Первый океан позади. Наш «Эмпирик» выдержал, хотя нам придется потратить всю ночь, чтобы отмыть палубу от этой чертовой соли. Но знаете, что меня беспокоит?

— И что же, мистер Барнс? — Вэйн сделал глоток, блаженно зажмурившись.

— Согласно лоциям, следующий океан — Океан Сахарного тростника. И если там начнется такой же шторм, мы рискуем превратиться в кондитерскую фабрику. А я, признаться, с детства не люблю сладкое.

Капитан Вэйн лишь тихо рассмеялся, глядя, как стены пролива Плакшадвипы медленно смыкаются за кормой «Эмпирика», унося их все дальше от берегов Джамбудвипы, навстречу новым, еще более удивительным и нелепым тайнам великой Бхумандалы. Путь только начинался, и впереди их ждало то, перед чем бледнели любые фантазии прошлых веков.