Бокс-полубокс

Бокс-полубокс

— Мы вас ждем, — встретила Кальта женщина с почти бесцветными глазами навыкате и белыми-пребелыми зубами. — Люся сейчас освободится.
От дамы в кресле, вернее — от прядей, всклокоченных кустами на ее голове и покрытых пеной, исходило едкое аммиачное амбре.
— Посидите пока, — кивнула Кальту парикмахерша Люся, хлопотавшая над дамой. — Десять минут.
«Хотел же взять с собой книгу, да вот поди ж ты…» — досадливо посетовал посетитель.
Заднюю стену парикмахерской украшало огромное панно с изображением цветущего сада. Кусты белых роз, подсвеченные контровыми лучами солнца, делали сад воздушным и легким. Карминная стена небольшого шале на заднем плане оттеняла эту цветущую воздушность. Стена увенчивалась мансардой с арочным окном, заключенным в прихотливую бидермейерную раму, с декоративной белоснежной балюстрадкой и цветочным ящиком, откуда глядели маргаритки с анютиными глазками. Кальт хмыкнул, по привычке отметив обезьянью переимчивость соотечественников — пусть и на обоях, но непременно что-то von dort , как если бы изначально было известно, что родное непрезентабельно, тогда как von dort — несравненно «красивее», с холопским ударением на предпоследнем слоге.
Кальт прошел к телевизору, нажал кнопку на пульте, валявшемся под огромным пластиковым вазоном, в котором произрастало нечто с широкими блестящими лопастями. «Как же называется сие растительное чудо?» — попытался он вспомнить, но переключился на монолог женщины в плазме. Та постоянно жестикулировала кистями рук, как будто во что бы то ни стало намеревалась продемонстрировать, что руки ее свободны от колец, а, следовательно, она не замужем и замужем не была. Говорила незамужняя профессорша о пирамидах майя, о человеческих черепах, о золоте на дне сенотов возле Чичен-Ицы, о том, насколько чичениценцы были просвещены в архитектуре, если в дни солнцестояния можно было видеть, как тень скользит по граням пирамиды.
— Правда, интересно? — участливо спросила Кальта администраторша с бледными радужками.
«Базедова болезнь,» — улыбнувшись ей, заключил Кальт, а вслух сказал:
—  Не то слово. Особенно про человеческие черепа.
Женщина с запененными волосами сидела к Кальту спиной, но всё равно пахла. За вычетом ее, парикмахерши Люси, суетившейся над этим пенным безобразием, а также белозубой базедовой администраторши, никого в заведении не было. И то сказать: кому в такую жару захочется куда-то идти, еще и в воскресный день?
— Теперь садитесь, — ласково сказала пузатенькая Люся, подойдя к посетителю.
Пенная клиентка поднялась с кресла и поплелась в сторону плазмы. Поравнявшись с Кальтом, смерила его неблагосклонным взглядом сквозь желтые очки-бровки, какие были в ходу лет тридцать назад.
Люся подвязала Кальту под горло черный болоньевый плащ и вдруг, словно вспомнив что-то, просеменила за штору. Администраторша мутной тенью мелькнула следом.
— Минутку, — донеслось из-за кулисы.
Взгляд его обнаружил в зеркале существо, о котором он знал, что этот человек в пирамиде плаща не кто иной, как он сам, но что-то в лице отраженного существа насторожило Кальта. Взгляд его сделал наезд — от среднего плана к крупному, — как если бы он попытался установить, кого же это отражение напоминает, и Кальт вздрогнул, увидев, что из зеркала смотрит на него отец. Не такой, каким Кальт десять лет назад застал его в богадельне под Альтенвилем, а когда тому было лет под пятьдесят, задолго до отъезда на этническую родину: крупный нос, открытый лоб с полосками морщин, очерк бледного рта, характерные выпуклости по краям нижней челюсти, седые коротко стриженные волосы. У Кальта-старшего была манера: случись ему сосредоточиться на чем-то, губы его сжимались в трубочку, как при поцелуе. Глядя на человека в зеркале, Кальт-младший поймал себя на том, что невольно пытается повторить этот жест, собирая губы в пучок. Непредвиденное сходство почему-то расстроило Кальта, он сморгнул, взгляд его отъехал от лица напротив, перейдя от крупного плана к общему.
«Ах, эта Люся! — поморщился Кальт. — Могла бы назначить мне термин на попозже.»
Он перевел взгляд на бидермейерово панно. Что-то знакомое почудилось ему в этом дешевом пейзаже. «Ну да, — проговорил он про себя, — очень похоже на пансион в Вецберге». Университетские власти проявили неслыханную любезность, откомандировав Кальта в крохотный университет немецкого городка и предоставив персонажу возможность повидаться с престарелым отцом. «Благодарность — странное чувство, часто ложное, — подумалось человеку в кресле. — К тому же, это была не столько командировка, сколько почетная ссылка. Неважно. Разница небольшая.»
И вновь вперился в зеркало. Взгляд его остановился на белой тарелке циферблата, висевшего за спиной. Сощурившись, он углядел, что секундная стрелка движется в обратную сторону. «Разумеется, так и должно быть, в отражении-то,» — сообразил Кальт. Тут дернулась минутная стрелка, а в следующий момент она двинулась еще, потом еще, всё более ускоряясь, туда же, в обратную сторону, увлекая за собой и часовую.
И вдруг Кальт увидел в зеркале пятилетнего мальчика, восседавшего на дерматиновом накладном сиденье. «Парикмахерские стали двуполыми, — заметил Кальт про себя, — а прежде были либо женскими, либо мужскими. В мужских пахло «шипром» и денатуратом на фоне застоявшейся табачной вони. В те благословенные времена взрослому человеку позволялось курить, пока его стригли. Что тогда курили? «Беломор»? «Приму»? «Шипку»? «Памир»?.. А под узкой стойкой под зеркалом в углу лежала сбитая из толстых реек подставка для ног, под которой жили мыши.»
Мальчиком Кальт (стрелки часов всё стремительней вращались влево) не выносил эти походы в парикмахерскую. Отец — сколько ему тогда было? лет тридцать? — в отменном шевиотовом, в елочку, пальто стоял в зеркале у него за спиной, пристально глядя на отражение сына, как будто пытался его загипнотизировать. Но едва парикмахер дотрагивался блестящей машинкой, похожей на щипцы, которыми дома кололи сахар, только увеличенные в несколько раз, — но едва лишь эти «щипцы» дотрагивались до головы ребенка, его рот растягивался, и больше он ничего не видел за пеленой слез. Однажды в такую вот минуту тщедушный лысый парикмахер с гитлеровскими усиками под крючковатым носом, распознав, что дитя вот-вот разревется, указал ему блеснувшей машинкой в сторону реечной подставки для ног: «Будешь орать —  вылезут мыши и тебя сожрут.» Ребенок изо всех сил вдавился в дерматиновый престол, не в силах оторвать взгляд от реек между стеной и полом.  И вдруг въяве увидел, что из черноты под рейками на него устремлены мерцающие глазки множества мышей, только и ждущие мига, когда ребенок разразится ревом.
Эти мышиные глазки, святящиеся в темноте, еще долго преследовали Кальта, и, даже став отроком, он панически боялся парикмахерского кресла, отлынивая от посещений заведения, благо что наступили времена, когда школьные учителя утратили былую воинственность в отношении длинных волос у подопечных мужского пола. Если и возникали претензии к юноше, то по иным причинам. Одна из них та, что Кальт и его приятель время от времени манкировали уроками труда, физкультуры и НВП, перемещаясь в читальный зал библиотеки, находившейся в двух шагах от школы. Что они тогда читали?  То, о чем понятия не имели сверстники. «Пять президентов», «Игра в классики», «Волшебная гора», «В ожидании козы». Вторая причина заключалась в приверженности к папиросам «Север» (двенадцать копеек коробка), за что отроку, помимо регулярных учительских внушений, пришлось объясняться с некурящим отцом, обнаружившим раскрытую пачку над сливным бачком. Кстати будет заметить, что курить в парикмахерских уже стало нельзя, да и нужды не было: юный Кальт попросту перестал стричься, довольствуясь закрепленным венгеркой хвостиком на затылке.
— Надо снять очки, — сказала подплывшая Люся.
Кальт снял очки и передал их парикмахерше. Та сунула их куда-то в утробу колонны с зеркалом. — Модельную? — осведомилась она, машинально пощелкивая ножницами.
— А что если под бокс или полубокс? — вдруг сморозил Кальт.
Люся перестала клацать ножницами, двинула локтями, поправляя бюст, и спустя пару секунд отпарировала:
— Могу. — Пауза. — Так как?
— Я пошутил. Извините. Модельную, конечно, — кивнул Кальт, — хотя что такое «модельная», я и до сих пор не могу уразуметь, — хотел было он добавить, но Люся, воткнув в стакан ножницы и схватив свой черный агрегат, умиротворенно заурчавший в ее руке, двинула его в направлении Кальтовой головы. И тут он вспомнил, как называется то создание в гигантском вазоне возле телевизора: — Аухарис. У бабушки в Лубянске было такое.
— Что? — склонилась к нему Люся, выключив машинку и обдав его кисловатым запахом пота.
— Растение, там, возле телевизора, аухарис, — проговорил Кальт.
Мадам в вонючих завитках высокомерно повернула голову в его сторону и изрекла:
— Не аухарис, а эухарис!
— Да-да. Точно, эухарис, спасибо.
— Будем стричься или заниматься ботаникой? — хохотнула Люся, потрясая животом.
—  Довольно близкие области, — примирительно сказал Кальт. — И волосы, и растения можно стричь.
— Можно, — согласилась Люся.
Дама с пеной на голове хмыкнула и отвернулась к плазме, из которой доносились слова о человеческих жертвоприношениях. Люся выключила машинку и застрекотала ножницами. Кальт прикрыл глаза. Потянуло в сон. И вдруг раздался страшный вопль, от которого у клиента волосы стали дымом.
— Мыши! — кричала женщина в пене, вскочив на диван.
— Не может быть! — подскочила белоглазая администраторша. — Где?
— Здесь!
— Да где же?
— Убежала! — почти рыдая, сказала женщина на диване. И, шумно переведя дух, проговорила отрывисто:
— Вылезла откуда-то из-под баннера… Уселась перед телевизором… Словно смотреть намылилась… Вы могли видеть, мужчина, — сказала она, призывая Кальта в свидетели.
— Я же спиной сидел, — возразил Кальт.
— Так через зеркало же, — не унималась дама.
— Как вы меня напугали! — выдохнула администраторша.
— И меня, — подхватил Кальт. — Разве можно так кричать?
— А я что, кричала?
— Благим матом, — не удержался Кальт.
— Я никогда не матерюсь, — обиженно сказала посетительница и издала какой-то влажный звук.
— Это похвально, — заметил Кальт. — Бокс-полубокс. С эухарисом на закуску.
— Это не я матерюсь, это вы материтесь! — заявила женщина в пене.
— Были такие прически, — пояснила администраторша.
— Ну да, давно, — подтвердила Люся.
— Вы серьезно? — спросила дама. — Бокс?
— И бокс, и полубокс. Мужские. Сегодня о них забыли.
— А эухарисы и нынче растут, — заметила дама, нисходя с дивана. — Вот как этот, — она указала на лопасти в вазоне.
— И растения произрастают. И мыши бегают, — неслышно добавил Кальт. — Мало что изменилось. Разве что часы стали идти в другую сторону.