Книга Первая. Архипелаг Бесконечности

Глава II. Пристанище у корней Плакши и вязкие мили Сахарного Океана

Переход сквозь пограничные расселины Плакшадвипы напоминал погружение вглубь исполинского доисторического организма. Тяжелые базальтовые стены Океана Соли постепенно уступили место слоистым обрывам из окаменевшей смолы и полупрозрачного янтаря, внутри которого, застыв на миллионы лет, покоились семена и листья невиданных растений. Пролив, по которому двигался «Эмпирик», постепенно расширялся, выводя флотилию в грандиозную внутреннюю гавань.

Здесь, в тени колоссальных береговых террас, располагался порт, выстроенный с тем тихим, несуетным изяществом, которое отличало вторую двипу Бхумандалы. Вместо закопченных причальных мачт Джамбудвипы нас встретили ажурные конструкции из живого, переплетенного кустарника, чьи ветви были искусственно направлены и укреплены алхимическими растворами до прочности наилучшей шеффилдской стали.

Когда «Эмпирик» сбавил обороты и плавно притерся кормой к мягкому кранцу из кокосового волокна, палуба судна представляла собой плачевное зрелище. Промывка уксусным ангидридом, спасшая нас в соляном тумане, оставила после себя серые, грязные потеки. Хлорид натрия, вступив в сложную реакцию с парами эфира, намертво въелся в заклепки и стыки стальных листов корпуса. Корабль казался покрытым чешуей гигантской донной рыбы.

На пирсе нас уже ожидали. Жители Плакшадвипы разительно отличались от суровых портовиков Джамбудвипы. Высокие, со светло-зеленым оттенком кожи, одетые в легкие туники из волокон водяных лилий, они двигались с удивительной пластичностью.

Не успели мы закрепить швартовы, как к борту подкатили странные колесные платформы, нагруженные огромными глиняными кувшинами. Возглавлял эту процессию местный старожил — почтенный муж по имени Тала, чьи длинные белые волосы были перевязаны ремешком из коры.

— Приветствуем вас, преодолевшие соляную слепоту, — произнес Тала, склонив голову в изысканном, но лишенном раболепства поклоне. — Ваш корабль несет на себе печать Первого Океана. Эта коррозия оскорбляет взор нашей земли. Позвольте нам вернуть вашему судну его истинное металлическое естество.

Капитан Вэйн, сошедший на бак, приподнял фуражку:
— Мы весьма признательны за гостеприимство, почтенный Тала. Однако должен предупредить: эта соль сцементировалась под воздействием высокой температуры наших котлов. Мои матросы приготовили ломы и скребки, но работа займет не менее двенадцати часов.

Тала мягко улыбнулся:
— Ломы — это грубое насилие над материей, капитан. Наша земля предпочитает синергию.

По его знаку портовые рабочие откупорили кувшины. Из них полилась густая, изумрудно-зеленая жидкость, распространяющая резкий, но приятный аромат мяты и свежескошенной травы. С помощью ручных помп из полированного бамбука жители Плакшадвипы начали орошать борта «Эмпирика».

Механик Барнс, наблюдавший за процессом с законным профессиональным подозрением, сначала схватился за свой разводной ключ, но уже через минуту его челюсть удивленно отвисла. Зеленый сок, соприкасаясь с соляной коркой, вызывал мгновенную, бурную реакцию без выделения тепла. Соль не просто растворялась — она превращалась в легкую, пушистую пену, которая сама собой сползала с бортов, обнажая безупречно чистую, блестящую сталь. Более того, в тех местах, где краска была повреждена коррозией, металл приобретал благородный синеватый оттенок воронения.

— Клянусь шестеренками Глазго! — пробормотал Барнс, собирая пальцем остатки пены и осторожно поднося к носу. — Капитан, это же чистейший органический щелочной экстракт с высоким содержанием растительных ферментов! Если бы у нас в доках Ливерпуля был такой состав, мы бы экономили тысячи фунтов на сухом доковании!

— Запишите рецептуру, мистер Барнс, если, конечно, это не является государственной тайной наших хозяев, — тихо ответил Вэйн, с удовольствием созерцая, как «Эмпирик» возвращает себе первозданный лоск.

Пока шла очистка корпусов, капитаны четырех эфиропланов были приглашены в центральную ротонду, выстроенную на возвышении, откуда открывался вид на всю внутреннюю географию материка.

Здесь, за столом из цельного куска окаменевшего корня, Тала предложил странникам прохладительные напитки из сока местных плодов. Месье Дюбуа, чей «Левиафан» также подвергся изумрудной чистке (хотя его вероятностный привод пострадал меньше механических винтов), с истинно французским красноречием выражал свое восхищение местными методами. Капитан фон Герц сидел прямо, положив ладони на колени, и внимательно изучал устройство ротонды, фиксируя в блокноте архитектурные пропорции. Капитан Элиас с «Атлантиса» беседовал с навигаторами, пытаясь понять магнитные свойства местной суши.

— Вы находитесь в преддверии великого равновесия, — начал Тала, указывая рукой на горизонт, где небосвод прорезала исполинская, не поддающаяся человеческому масштабу структура. — Сердцем нашей двипы является древо Плакша.

Мы посмотрели в указанном направлении. То, что мы изначально приняли за горный хребет необычной формы, оказалось основанием колоссального ствола. Древо Плакша уходило в зенит, его первые ветви начинались на высоте, где обычный воздух уже уступает место чистому эфиру. Крона этого растительного титана была настолько огромна, что она формировала собственный микроклимат над всем континентом. Листья, каждый размером с хорошее речное судно, улавливали излучение далеких светил и трансформировали его в питательные соки, которые по системе внутренних каналов питали всю экосистему Плакшадвипы.

— Именно корни Плакши, — продолжал старейшина, — уходят глубоко под дно Бхумандалы, разделяя Океан Соли и Океан Сахарного тростника. Древо работает как гигантский природный фильтр. Оно забирает тяжелый, мертвый рассол из Первого океана, опресняет его, насыщает углеродными соединениями через фотосинтез и сбрасывает с противоположной стороны материка в виде чистейшего, сладкого нектара. Наша жизнь — это служение этому круговороту. Мы следим за чистотой протоков и регулируем сток.

— Потрясающая термодинамическая модель, — заметил капитан Вэйн, отпивая из бокала. — Природа выполняет работу целого комплекса рафинадных и опреснительных заводов без единого выброса сажи. Но скажите, почтенный Тала, каковы навигационные особенности Океана Сахарного тростника, который ждет нас впереди?

Лицо старейшины стало серьезным.
— Он прекрасен, но коварен, капитан. Жидкость второго океана густа и полна скрытой энергии. Под воздействием тепла она меняет свои свойства быстрее, чем вы успеете заметить. Будьте осторожны с вашими огненными машинами. Там, где Джамбудвипа требует силы, Плакшадвипа требует прохлады и текучести.

Эта фраза вызвала разную реакцию среди присутствующих. Месье Дюбуа изящно поднялся со своего места и поправил треуголку.
— Прохлада и текучесть — это девиз моего «Левиафана», господа, — улыбнулся он. — Мой вероятностный двигатель не производит тепла, он лишь перебирает возможности. Думаю, мы не станем задерживаться. Наш корпус чист, а время не ждет. Капитан Вэйн, барон фон Герц, Элиас — жду вас на той стороне сладких вод!

Французский экипаж немедленно отдал швартовы. «Левиафан», сверкая очищенными бортами, грациозно отвалил от пирса и, совершив несколько быстрых пространственных скачков, скрылся за поворотом главного канала. Вслед за ним, посчитав, что его магнитные катушки находятся в идеальном состоянии, двинулся и капитан Элиас на «Атлантисе». Его легкое судно пронеслось над янтарными водами гавани, едва задевая их своим стабилизирующим полем.

Капитан фон Герц, однако, торопиться не стал. Он подошел к Вэйну:
— Скоропалительность французов их погубит, колега. Густые среды требуют перерасчета передаточного числа винтов. Я намерен провести три часа в сухом расчете. Желаю вам удачи в проливах.

— Взаимно, барон, — ответил Вэйн. — Мистер Барнс, у нас есть три часа на полную ревизию охлаждающего контура. И подготовьте холодильные установки. Чувствую, слова старейшины о тепле были произнесены не ради поэтической метафоры.

Материк Плакшадвипа был поистине громаден. Пересечение его внутренних водных артерий заняло у «Эмпирика» двое суток непрерывного пути. Мы шли по Великим Янтарным Каналам — естественным тектоническим проломам, чье дно и стены были настолько гладкими, что казались отполированными искусственно.

По мере продвижения вглубь континента воздух становился все более влажным и теплым. Плотный соляной запах Джамбудвипы окончательно исчез, сменившись густым, приторно-сладким ароматом, напоминающим запах кондитерской лавки во время варки рождественской карамели. Эфирный ветер стих, уступив место тяжелому, неподвижному мареву.

Леон практически не отходил от штурманского стола. Навигация в этих каналах требовала ювелирной точности: корни древа Плакша то и дело пробивали янтарное дно проливов, образуя исполинские деревянные арки и подводные рифы, которые приходилось обходить на самом малом ходу.

На исходе вторых суток стены каналов начали расступаться. Перед нами открылся бескрайний, уходящий за горизонт простор Второго Океана.

Капитан Вэйн стоял на мостике, когда «Эмпирик» пересек условную черту, отделяющую внутренние воды материка от открытого пространства. Океан Сахарного тростника поражал своим видом. У него не было привычного для земных морей синего или зеленого цвета. Его поверхность отливала глубоким, насыщенным золотисто-янтарным оттенком, словно жидкий мед или свежий сироп под лучами заходящего солнца. Волны двигались с ленивой, маслянистой монументальностью, не разбиваясь брызгами, а плавно перекатываясь и создавая глубокие, тяжелые складки на поверхности.

— Входим в акваторию Второго Океана, — доложил Леон. — Плотность среды возросла в два с половиной раза по сравнению с соляным рассолом. Температура забортной жидкости — плюс двадцать восемь градусов.

— Мистер Барнс, каков статус машин? — спросил Вэйн в переговорную трубу.

— Винты идут тяжело, капитан! — отозвался механик. — Словно в бочке с патокой ворочаемся. Давление в котлах держу на максимуме, но скорость упала до семи узлов. Борта нагреваются от трения о среду!

Это и было главным подвохом Океана Сахарного тростника, о котором предупреждал Тала. Среда, состоящая из концентрированного растительного нектара, обладала критической температурной нестабильностью. Стоило какому-то объекту нагреть окружающие слои жидкости, как в ней запускался процесс мгновенного карамелизации.

Первые признаки катастрофы мы увидели через два часа, когда наткнулись на «Атлантис». Легкий корабль капитана Элиаса, так стремительно стартовавший из порта, теперь стоял абсолютно неподвижно в пяти милях от берега. Его магнитно-резонансные катушки, работавшие на высокой частоте, неизбежно выделяли наводящее тепло. Этого тепла оказалось достаточно: вокруг катушек и нижней части корпуса «Атлантиса» образовалась колоссальная, твердая как стекло плита из прозрачного леденца. Корабль буквально врос в собственную температурную ошибку. Экипаж пытался растопить этот кокон горячей водой, но от этого сироп вокруг становился только гуще.

— Какая ирония, — заметил Вэйн, проходя мимо застрявших конкурентов. — Избыток энергии привел к абсолютному покою. Леон, передайте Элиасу наши соболезнования и координаты портовых буксиров Плакшадвипы. Сами мы их вытащить не сможем без риска застрять рядом.

Но вскоре проблемы начались и у нас. «Эмпирик», будучи кораблем паровым, неизбежно сбрасывал отработанное тепло через донные холодильники. Кормовая часть судна вокруг гребных валов начала стремительно нагреваться.

— Капитан! — в голосе Барнса, ворвавшегося на мостик, впервые прозвучали панические нотки. — Обороты вала падают! Сахар под кормой начинает полимеризоваться. Гребные винты наматывают на себя тягучие, полутвердые нити. Если мы не остановим машины, через пятнадцать минут валы заклинит намертво, и мы превратимся в самую большую конфету на палочке в этой системе!

Вэйн сохранял ледяное спокойствие, хотя ситуация была критической. Прямо по курсу мы видели «Левиафан» месье Дюбуа. Их вероятностный двигатель действительно не грел среду, но французский капитан совершил другую ошибку: он попытался развить слишком высокую скорость. Гидродинамическое трение их изящного корпуса о вязкий сироп вызвало такой нагрев обшивки, что «Левиафан» теперь напоминал серебряную ложку, наглухо увязшую в банке с засахарившимся вареньем. Их подвижные пластины замерли, заблокированные слоем карамельного монолита.

Сзади нас нагонял монументальный «Хронос». Барон фон Герц учел плотность и шел на минимальных оборотах, используя тяжелые гравитационные линзы для создания перед носом судна зоны пониженного давления среды. Но даже его тяжелая машина начинала сдавать — соляные остатки, которые они не успели полностью вычистить из потайных узлов корпуса, вступали в контакт с сахаром, образуя отвратительную, вязкую субстанцию, забивавшую навигационные щели.

— Нам нужно не просто остудить винты, Барнс, — произнес Вэйн, изучая термометры. — Нам нужно заставить океан вокруг кормы работать против самого себя. Какие у нас есть ресурсы?

— У нас есть углекислотные огнетушительные системы трюмов и три тонны жидкого азота для глубокой заморозки провизии, — быстро подсчитал механик, лихорадочно соображая. — Если мы перенаправим линии распределения азота непосредственно в подшипники гребных валов и пустим выхлоп ледяного газа через полые ступицы винтов...

— Мы вызовем обратный процесс, — подхватил Леон, мгновенно уловив суть. — Мы не просто остановим карамелизацию. Мы превратим сироп вокруг винтов в хрупкий, ломкий сахарный лед!

— Именно! — рявкнул Барнс. — Вместо того чтобы вязнуть в тягучей массе, наши винты будут крошить ледяную корку, как ледокол в арктических водах! Но для этого нужно полностью заглушить контур обогрева палубы и направить всю энергию на охлаждение кормы. На мостике будет чертовски холодно, капитан.

— Переживем, мистер Барнс. Действуйте. Британская империя выросла на туманах и холоде, нас этим не испугать.

Через пять минут «Эмпирик» содрогнулся от серии глухих, свистящих ударов. Из-под кормы вместо привычных белых клубов пара вырвались струи густого, морозного тумана. Жидкий азот и углекислота под колоссальным давлением хлынули в зону гребных винтов.

Результат был мгновенным и физиологически осязаемым. Плотный, тягучий сироп, облепивший валы, под воздействием экстремального холода потерял свою эластичность. Раздался громкий, хрустальный треск, похожий на разбивающееся стекло. Тысячи мелких, сверкающих осколков замороженного карамельного льда взлетели из-под кормы, сверкая в лучах заходящего солнца Бхумандалы всеми оттенками золота.

Винты «Эмпирика» обрели свободу. Они вращались внутри искусственно созданной ледяной каверны, методично перемалывая наступающий сахарный поток в мелкую крошку. Скорость судна начала расти: восемь узлов, девять, десять!

— Работает, сэр! — закричал Леон, удерживая штурвал. — Мы скользим по крошеному сахару! Нагрузка на валы в пределах нормы!

Проходя мимо застрявшего «Левиафана», капитан Вэйн подошел к лееру и вежливо приподнял фуражку. Месье Дюбуа, стоявший на палубе своего обездвиженного судна с ломиком в руках, ответил ему грустной, но восхищенной улыбкой и послал воздушный поцелуй истинно инженерному гению своих соперников.

«Хронос» фон Герца пытался перестроиться в наш кильватерный след, рассчитывая использовать готовую ледяную крошку, но плотность Океана Сахарного тростника была такова, что за кормой «Эмпирика» сироп затягивался и выравнивался уже через несколько сотен ярдов. Немецкому тяжелому клиперу пришлось сбавить ход до минимума, чтобы не повторить судьбу французов.

Остаток пути по Океану Сахарного тростника превратился для экипажа «Эмпирика» в демонстрацию технологической дисциплины. Барнс и его помощники дежурили у криогенных клапанов, регулируя подачу азота с точностью до грамма. Стоило температуре вала подняться на полградуса, как порция ледяного газа мгновенно возвращала среду в состояние хрупкого крошева.

Вся палуба нашего корабля к концу третьих суток была покрыта тонким слоем белой, сладкой пыли, похожей на рождественский иней. Матросы, поначалу ворчавшие на сильный холод, проникающий сквозь переборки, вскоре обнаружили, что эта пыль, добавленная в утреннюю овсянку, придает ей изысканный вкус, превосходящий любой тростниковый сахар из колоний.

К полудню четвертого дня золотистый оттенок океана начал бледнеть, уступая место тяжелым, глубоким тонам фиолетового цвета. Воздух постепенно терял свою приторную сладость, наполняясь терпким, будоражащим ароматом, от которого у молодых матросов почему-то начинали блестеть глаза, а старшие принимались весело насвистывать портовые мотивы.

— Впереди навигационные буи Третьего Океана, — объявил Леон, отрываясь от пеленгатора. — Океан Сахарного тростника пройден, капитан. Мы выходим в пределы Шалмалидвипы.

Вэйн посмотрел назад. На далеком горизонте все еще угадывались сверкающие точки застрявших кораблей конкурентов, к которым уже спешили спасательные янтарные катамараны местных жителей. Опасность была реальной, но точный расчет и своевременный отказ от тепла спасли «Эмпирик» от кондитерского плена.

Капитан повернулся к механику, который поднялся на мостик, держа в руках неизменный блокнот.

— Что скажете, мистер Барнс? Каковы потери криогенного агента?

— Азота осталось меньше трети трюма, сэр, — ответил Барнс, но в его глазах светилось удовлетворение. — Зато поршневая группа в идеальном состоянии, а винты отполированы сахарным льдом до зеркального блеска. Но вы чувствуете этот запах, капитан?

Вэйн принюхался к свежему ветру, несущемуся со стороны Шалмадвипы. Запах был сложным: букет выдержанного портвейна, нотки старого хереса и отчетливый аромат можжевеловых ягод.

— Океан Вина, мистер Барнс, — спокойно произнес Вэйн, поправляя китель. — Наш следующий этап. И если верить космологическим трактатам, там нам понадобятся совершенно иные методы навигации. Боюсь, одной химией мы там не обойдемся. Прикажите команде задраить все иллюминаторы наружной вентиляции. Я не желаю, чтобы мой экипаж опьянел от одного лишь вдоха забортного воздуха.

«Эмпирик», сверкая очищенной сталью, уверенно пересек невидимую границу двух миров, оставляя за собой шлейф из быстро тающего золотого сиропа. Вторая ступень великого пути Бхумандалы осталась позади.