Тайна её судьбы

Какими долгими и тяжкими бывают ночи, одним словом, беспросветными.
Вера лежала на семейном диване, служившим ночью широкой супружеской кроватью, и тихо прощалась с надеждой: жить долго и счастливо; как это обещалось в той рождественской сказке, в которой она жила уже десять лет.
Десять лет назад, на рождество, в эту небольшую курортную квартиру привел ее Ронни, и перед Богом, под шум морского прибоя, назвал Веру своей женой. Это произошло так неожиданно для них обоих, как может происходить только по благословению небес.
Вера уже который день болела, болеть тихо, не привлекая внимания, приучила ее жизнь, по которой Виктор Гюго мог бы написать вторую книгу Отверженные, если бы он был русским.
В эту мрачную ночь, как никогда, женщина мечтала о покое, скорее о небесном, чем о земном. Днем во время приступов надсадного кашля так болело в груди, что непроизвольно выступали слезы на глазах, а ночью она старалась не двигаться и дышать мелкими вздохами, но часто, как мышь перед котом, чтобы очередной приступ кашля не разбудил спящего рядом мужа.
Конечно, Вера не сидела сложа руки, она лечила себя всеми средствами, что были под рукой, ведь мама всегда говорила, что вода не течет под лежащий камень, но чтобы она не делала, все было, как мертвому припарки, и в какой-то момент она поняла, что шансов на выздоровление у нее нет.
А в эту ночь, как раз после полуночи женщине стало казаться, что, если она потеряет счет минутам, то ей уже не дожить до утра, поэтому Вера позволяла себе уходить в небытие ровно на шестьдесят секунд, когда какая-то неведомая сила поднимала её, лежащую в постели, вверх, пока ней не открывался небесный амфитеатр, где она лежала на позолоченном алтаре, а вокруг неё сидели незнакомые люди, с вытянутыми от скорби лицами, и, молча, ждали, когда ей придёт конец, но что будет потом, она не могла узнать, потому что каждый раз спешно просыпалась, словно от удара в сердце, которое начинало трепетать от испуга, что она проворонила начало новой минуты, но нет, каждый раз, Вера успевала зафиксировать начало исчисления очередной минуты, и тут же, сразу забывалась под громкий стук настенных часов.
***
Надо сказать, что с детства Вера имела привычку доводить дело до конца, но на этот раз болезнь подрывала её изнутри, и с каждым новым днём сил встать с постели, приготовить завтрак, а вечером семейный ужин, становилось всё меньше, но неискоренимая привычка заботится о ближних, не позволяла ей увильнуть от своего долга, и, готовя еду для своих любимых мужчин, сына и мужа, она приговаривала про себя: - Дорогие, это все, что я еще могу, - этим оправдывая себя за слабость.
Ронни видел, что его жена больна и сочувствовал ей, но жаловаться она не жаловалась, поэтому он был убежден, что все обойдется. Когда он видел, что ей особо невмоготу, он спрашивал, со страданием: - Как дела, дорогая? … Тебе стало хуже? … Давай я вызову врача?
Доктор прописал пилюли, Ронни сходил в аптеку и с чувством исполненного долга вновь занимался своими делами, которые, по его мнению, отложить было никак нельзя.
Виктор жил на одном лестничной площадке с мамой и отчимом, благодаря которому он окончил учебу и теперь второй год зарабатывал себе на хлеб, но столовался по-прежнему у мамы из-за Ронни, который не давал ему добро на переезд в город, считая его своим сыном, которого полюбил, когда тот был ещё неуправляемым подростком.
Болезнь мамы Витю сильно огорчала, но он его утешала, обещала скоро поправиться, а он сам не знал, чем ей помочь, поэтому, когда она просила его подогреть для нее молоко, убрать со стола, или вынести мусор, он с радостью выполнял то, что раньше делал с уговорами. .
***
За окном зарождался рассвет, но минуты по-прежнему четко высвечивались красными цифрами на потолке. Такие радиоуправляемые часы очень нравились Ронни, они давали ему возможность видеть сны, держа время под своим негласным контролем. Русская поговорка, что счастливые часов не наблюдают, им воспринималась, как отговорка людей, оправдывающих свою безответственность.

Ровно в 5 часов, 30 минут, Вере, не с того, ни с сего, пришло на память предупреждение мужа, сказанное ей перед сном.
- Дорогая, у меня что-то першит в горле, по-моему, и температура повысилась. …Нет, нет, градусника не надо, я и так знаю, что завтра заболею. Теперь, моя очередь болеть.
Странно, но эти слова мужа только теперь, под утро, приобрели для Веры зловещий смысл: ей предстояло, ко во всему прочему, ухаживать за больным мужем, которому и банальная простуда, кажется предсмертной агонией.
Тут больную женщину охватила настоящая паника, предел ее возможностей настал. Что делать? Она не умеет жаловаться, не привыкла просить помощи, а тем более отказаться от помощи больному, как бывший врач. … И ответ пришел до боли простой: бежать, бежать из дома!

В 6 часов в квартиру вошел Витя. Как обычно, перед работой, он завтракал у мамы на кухне. Это время они ценила оба, какие-то полчаса, когда они могли поговорить по душам и на русском языке, ведь при Ронни они оба старались говорить на фламандском. Однажды, Вера предложила сыну самому сделать себе бутерброды, на что тот высказал предположение, что она хочет его голодной смерти.

Принять решение – одно, а выполнить его — это другое. Вера на скорую руку приготовила завтрак, и, как только сын поднялся из-за стола, она встала перед ним, и тоном, не терпящем возражений, попросила отвезти ее в больницу.
– Что, мама, прямо сейчас!
– Нет, когда я умру под порогом?! Конечно, прямо сейчас!
– Ну, хорошо – хорошо, но на улице холодно, а ты в халате!
Вера подумала немного, и натянула на пижаму пальто, потом, задыхаясь, одела ботинки на босу ногу и поковыляла за сыном в лифт!
Лифт спускался похоронным темпом, и тут случился разговор, он был краток, как приговор судьи.
– Мама, а Ронни знает?
Этот вопрос должен был заставить её покраснеть, но она побледнела.
– Нет, он не знает!
Вера не было стыдно, что она тайно сбегает из дома, ибо настало время, когда покой ей стал дороже всего, она устала быть доброй, устала постоянно о ком-то заботиться, ей нестерпимо хотелось одного, блаженного покоя, а в приемном покое больницы тишь, да, гладь, да, божья благодать.
– Мама, а это будет хорошо? – спросил Витя, после паузы.
Это был вопрос застал Веру врасплох.
– Нет, это будет плохо, - ответила она, вернее, совесть за неё.
За какую-то долю секунды перед ней возникла плачевную картина, где лихорадящий Ронни, одинокий и несчастный, но такой родной и любимый, бродит по комнатам, как неприкаянный, и ищет в растерянности и не находит. Это видение было так печально, что сердце женщины дало сбой.
– Витя, я возвращаюсь, ты прав.

Утро, на улице курортного городка ни одной живой души, кроме одинокой женщины в ботинках на босу ногу, она часто останавливалась, закашливалась, и, отдышавшись, шла дальше по направление к городской капелле.
Отчаяние придавало Вера силы, шаг за шагом она продвигалась вперед, чтобы предстать перед Богом и высказать, наконец, Ему, Её Господу, свою обиду, которую уже невмочь было пережить.

В капелле царило извечное спокойствие, хранившее вековую тишину. В закутке, перед фигурой Святого Иосифа, догорала толстая свеча, и это было то единственное место, где Веру ждали, это она почувствовала, когда опустившись на стул, задохнулась от жалости к себе самой.

– Господи, что я, двужильная … сил моих больше нет … нет мочи … а тебе все мало … или я не имею права … я больна … или Ты решил меня совсем  доконать?

 Её молитвенный шепот прерывался то кашлем, то рыданием, а под церковными сводами им вторило храмовое эхо.
Наплакавшись вдоволь, Вера замолчала, прислушиваясь, как-будто пыталась что-то услышать в ответ.
– Хорошо, если ты так хочешь, - вдруг заговорила она голосом обреченного, - Господи, я останусь с Ронни, … я буду ему сиделкой, только … ДАЙ МНЕ СИЛЫ … иначе, …
Женщина сама не знала, что будет иначе, но это знал тот, кому она обращалась.

Ронни проснулся от нежного прикосновения прохладной ладони жены, и он вяло улыбнулся ей, его знобило, болела голова, как и всё тело, а Вера привычно заботилась о муже, уговаривала его выпить лекарства, прополоскать горло, закапать нос, она поила его горячим кофе с молоком, убеждая, что не стоит умирать раньше времени, что, все будет хорошо.
После полудня, когда Ронни стало полегче и он уснул, укрытый двумя одеялами, одно из которых было с подогревом, а Вера отправилась в аптеку, и, купив лекарства, по пути заглянула в супермаркет.
В какое-то мгновение ей стало дурно, всё поплыло перед глазами, ноги просели в коленях, она облокотилась на латок с мороженным, и, понимая, что её надо срочно найти достойное место, чтобы упасть и больше не вставать, а иначе, она будет позорно лежат под ногами у покупателей, но тут зазвонил телефон.
– Мама, ты где?
– Мне плохо
– Где ты, мама
– В магазине, а ты где?
– Я - то дома, с отпросился, а тебя дома нет, а Ронни в постели спрятался. Как ты могла со мной так поступить, что так трудно меня попросить. … Не хочу тебя слушать, стой, где стоишь, я за тобой еду! Больше не делай так, никогда в жизнь! Не убегай из дома, словно за тобой гонятся!
Такая забота сына потрясала женщину, потрясла до самой глубины души, и всё поменялась, она должна жить и всё будет хорошо.
Так ничего не купив, ободренная любовью сына, Вера оторвалась от лоточка и направилась к выходу, а у магазина ее уже ждал Витя, и не мудрено, ведь магазин был в 200 метров от дома.
Прошло три дня, Ронни стало получше, но выходить на улицу ему было еще рано, поэтому Вера своим ходом отправилась в больницу, домашний доктор обязал её обследовать легкие, ведь кашляла она уже третий год.
Трамвайные пути пролегали вдоль побережья, с моря дул штормовой ветер, под его порывами трамвай раскачивался, и дребезжа, как пьяненький, продолжал свой путь.
В трамвае, у окошка сидела Надя, после обследования она возвращалась домой.
Эта поездка в больницу стоила ей многих усилий, хотелось плакать, но не шла слеза. В задумчивости всматривалась она в морскую дать, и думала, откуда у нее появляются силы жить, когда они давно уже исчерпались и где граница ее возможностей …
Тут трамвай качнуло от порыва шквального ветра, и солнечный луч пробился из туч.
– Моя сила не во мне, моя сила в вере, моя сила в Боге, - проговорила она тихо и улыбнулась солнцу, которое сияло, спрятавшись за тучами.
Через неделю Ронни основательно поправился и повез жену в долину реки Мозель, где лесной воздух целебен и бьют источники минеральной воды, где на склонах гор растут виноградники и живет приветливый народ.
Веру очаровывал этот оазис первозданной красоты, дающей человеку душевное умиротворение и возрождающий его подорванное жизнелюбие.
А тут позвонил домашний доктор, он сообщил, что пришли результаты обследования легких, и Вера в строчном порядке должна явиться на прием к пульмонологу, а, что там не говори, а доктора положено слушаться, и на следующий день Ронни уже вез жену обратно, к морю, где пронзительные ветры дули постоянно, меняя только направление, а человеку в возрасте хочется тишины, как в душе, так и в природе.
И вот, наступило утро заключительной беседы с доктором, который следил за обследованием Веры.
Ронни сидел за рулём автомобиля, его Вера рядом. За всё утро они перекинулись парой слов и всё, оба понимали, что скоро узнают правду, которая могла поменять их жизнь навсегда. Спокойствие жены ставило Ронни в тупик, но не столько диагноз его пугал, как бессилие перед ним. Он не мог потерять Веру, ведь только с ней он был по настоящему счастливым человеком, а без нее разве он сможет жить?
Дорога шла вдоль моря, которое успокоилось после бури и притихло, и волны лениво накатывались на берег и пропадали в песке.
Как никогда доселе Вера чувствовала успокоение одиночеством, которому не нужны попутчики, и ее удивляло то, что своею кончину она принимала, как что-то должное, которое должно случится, и это не пугало её, она устала бороться за жизнь, в которой она познала настоящую любовь и, хоть трудное, но счастье, за что будет вечно благодарна Господу.
Вдруг Ронни резко затормозил и остановился, припарковав машину у обочины, в полметра от морских дюн.
– Что случилось, любимый?
– Отец всех небесных сил, – не отвечая, заговорил муж, словно в машине он был один, – Я слаб и грешен, но сейчас я перед тобой с опущенной головой, прошу, как искупленный кровью Христа человек, прощения. Прости меня, что мало я заботился о той, которую ты мне дал в жены, с которой я обручен, которую люблю, но не могу сберечь. Исцели мою Веру, я знаю, ты сможешь, по Твоей милости, по Твоей любви, во имя Иисуса Христа.
Потом они оба прочитали молитву «Отче наш», и вновь отправились в путь, но теперь оба были спокойны, и Вера каким-то шестым чувством уже знала, что всё будет хорошо, что она будет жить.
Доктор без слов сначала показал им рентгеновский снимок легких, по которому был выставлен диагноз разрастающейся раковой опухоли, а потом последний контрольный снимок, где опухоль полностью исчезла, а были видны только признаки расширения бронхов, на что доктор радостно развёл руками.
Вера понимала, что ее исцеление от рака произошло по божьей милости, но почему такое чудо случилось именно с ней, она не могла для себя объяснить.   
Это оставалось тайной ее судьбы, которая не давала женщине покоя, пока на одном из воскресный богослужений она на услышала, как пастор, объяснял слова Христа: если кто положит душу свою за ближнего своего, то спасет ее.
Теперь она знала, что исцеление зависело от ее личного выбора, когда она решила в своей немощи заботиться о заболевшем муже, и от его молитвы за нее.