Букетик

Мы жили на пыльной улице, которая не имела названия. Тогда в Рыбном вообще все улицы не имели названий, во всяком случае, я такого не помню. Вокруг одни заборы да огороды, и для нас, пацанов лет по десять-двенадцать, это была целая вселенная. Летом 70-х мы носились на велосипедах, пока не звенело в ушах, играли в прятки до темноты, пока мамки не начинали с крылец звать нас мыть ноги и спать. Нас было человек пять, может, семь — уже не упомню. Главное, что мы были везде.

И была у нас соседка, баба Физа (поправьте, может не так). Она жила в вросшей в землю землянке, там где спустя многие годы покойный дядя Паша Ужанов построит свой красавец дом (тоже сейчас уже не новый). Баба Физа уже тогда, в наши детские годы, казалась древней, как те ивы у берегов озера Рыбного. Маленькая, сгорбленная, всегда в тёмном платочке, из-под которого выглядывали редкие седые волосы. Она никогда не выходила во двор. Никогда. Мы знали, что у неё болят ноги, что ей тяжело, но нам, пацанам, было всё равно. Для нас она была почти мифическим существом.

Телефонов тогда ни у кого не было, даже не помню, чтобы у кого-то в деревне стоял домашний аппарат. Только на почте да в конторе. К ней раз в неделю, а то и реже, приезжал проведать сын — высокий, уставший дядька, привозил пакеты с продуктами и лекарствами. Потом он быстро уезжал, и баба Физа снова оставалась одна.

Её единственным окном в мир было то самое, что выходило на нашу улицу. И мы знали, что она там, за стеклом, всегда. Сидит в своём кресле и смотрит. Просто смотрит, как мы гоняем мяч, как дерёмся, как падаем в крапиву. И нам от этого становилось не по себе. Не то чтобы страшно, а скорее неловко. Представьте: ты разгоняешься на велосипеде, ветер в лицо, чувствуешь себя королём мира, и тут краем глаза замечаешь в тёмном окне неподвижный силуэт в платочке. Она не отворачивалась. Она просто была там. Всегда.

И вот, в один из таких обычных, ничем не примечательных дней, когда солнце висело в зените и было лень даже дышать, я вдруг решил… пошутить. Не знаю, что нашло на меня. Наверное, мне хотелось сделать что-то такое, что выбило бы её из этой вечной неподвижности. Что-то странное. Нелепое.

Я нарвал полевых цветов. Тех, что росли у канавы — мелких, жёлтых и белых, с горьковатым запахом. Собрал их в худенький букетик. И, хихикая про себя, представляя, как она удивится, или, может быть, испугается, я подошёл к её калитке. Она была приоткрыта, я прошёл по заросшему конотопкой дворику к крыльцу и постучал.

Дверь открылась не сразу. Я стоял и уже начинал жалеть о своей затее, сжимая в потной ладони эти несчастные цветочки. Наконец, скрипнула щеколда, и в проёме показалась она. Баба Физа. Без палочки, держась за косяк. Она была такой маленькой, что её голова едва доставала мне до груди, хотя мне тогда было всего лет одиннадцать.

Она посмотрела на меня своими выцветшими, мутноватыми глазами. А потом на цветы. Я уже открыл рот, чтобы сказать какую-нибудь глупость вроде «а вот вам букет», но она вдруг улыбнулась. По-настоящему. Улыбнулась так, что все её морщинки собрались в лучики, а глаза, кажется, стали чуть светлее. Она взяла букет. Руки у неё дрожали — те самые руки, которые, как я знал, не могли больше держать тяпку. Она долго смотрела на эти сорняки, потом перевела взгляд на меня и сказала тихо, с каким-то странным, проникновенным удивлением:

— Спасибо, внучек… Спаси тебя Господь. Какая красота-то...

Я тогда смутился, пробормотал что-то невнятное и убежал, чувствуя себя дураком. Мне было смешно, что я, здоровый пацан, стою с цветами перед старой бабкой. И я забыл об этом на много-много лет. Забыл, пока сам не стал… немолодым. Пока мои собственные руки не начали дрожать, пока я не понял, что такое ждать звонка от сына, который редко звонит.

И сейчас, сидя на своей веранде, я вдруг вспоминаю этот день. Я вижу ту пустую улицу, вижу себя, несущегося на голубом велосипеде «Уралец», и вижу её — в окне, с моим букетом в руках.

И мне хочется плакать. Не от жалости, нет. Оттого, что я понял слишком поздно. Что в тот скучный, душный день, когда для неё ничего не должно было случиться, когда время застыло и превратилось в одну бесконечную тишину, я, сам того не зная, разбил этот покой. Я принёс ей свет. Я превратил её день в праздник.

Просто пошутил… А она это запомнила на всю свою долгую одинокую жизнь. Она улыбалась мне потом из окна каждый день, пока мы росли. Я не знал, что улыбка старухи — это и есть единственный ответ, который тебе нужен.

Если бы я мог сейчас, я бы обнял ту маленькую бабушку в платочке. И того мальчишку, который не понял, что только что совершил самое важное дело в своей жизни.

Ильгиз Ф.

Букетик, изображение №1