Русская поэтическая традиция...

    Русская поэтическая традиция берет свое начало из глубоких фольклорных преданий и церковных песнопений Восточно-Римской империи, ставшими культурным кодом русского общественного самосознания. В результате принятия христианства русская образованная элита стала не только знакомиться с уникальной культурой Эллады и Восточного Рима, но пробует повторить образцы эллинской поэзии в своих собственных еще неумелых сочинениях. В церкви слушали Жития святых, приучали духовный мир и слух к византийской богослужебной поэтике, которая дисциплинировала русское сознание. Византийская поэтика переносила русского человека в другую реальность, о которой следовало говорить возвышенно. Можно смело утверждать, что русская поэтическая традиция начинается с осмысления Божественной реальности. Но в этой реальности человек выполняет одну из главных функций – общение с Богом и ближними своими. Поэтому неудивительно, что русская былина стала вписываться в традиции византийской поэтики, которая структурно выходила из великой эллинской поэзии Гомера, Гесиода, Архелоха и др.
       Ничего удивительного в этом нет. Эллинская поэзия Гомера тесно связана с мифологической историей Древней Греции. Образно-символическая система народной поэзии плавно соединилась с законами стихосложения. И вот перед нами явилась гекзаметрическая строка, воспевающая мифологических героев.   Подобное стало происходить и в Древней Руси. В библейский стих, впитанный с эллинской традицией поэзии, вплетался русский народно-мифологический стих, который иной раз принято называть свободным стихом.
            Не забудем преклонения русского человека перед высоким искусством поэзии. Священное Писание, что важно, воспринималось русичами, исходя из того, что это разговор о Божественной реальности. Соответственно рождалось благоговейное отношение к поэтическому мастерству создателей художественного текста.
     Таким образом, начало русской поэзии, знакомую нам по письменным памятникам, находим в творчестве не только Автора «Слова о Полку Игореве», но в проповедях Кирилла Туровского, и летописях знаменитого Нестора, создавшего «Повесть временных лет». Известно, что данный памятник литературы включает в себя не только прозаические тексты, повествующие о событиях русской истории, но и поэтические шедевры. А разве «Повесть об ослеплении Василька Теребовльского» не несет в себе ярко выраженного лирического начала. Автор повести (о. Василий) с глубокой болью повествует о страданиях русского князя, ослепленного такими же русскими князьями. «Поучение Владимира Мономаха» тоже отличается глубоким лиризмом. И, конечно же, знаменитое «Слово о полку Игореве» несет в себе не только народную традицию Бояна, но накопленный исторический код русско-византийской культуры. Эта культура была уже настолько самобытной, что могла представлять собой образцы для подражания для последующих поколений. И не только! «Слово…» было не одиноким памятником русской культуры, как писал А.С. Пушкин, но частью традиции. Еще со времен св. Кирилла и Мефодия славянская культура начинает свое оригинальное шествие на исторической сцене. Славянская словесность, имеющая в основе уникальную кириллическую азбуку, не могла не создавать оригинальных произведений. Например, «Сказание о Борисе и Глебе» не переводная литература, но рассказ о живой реальности русской истории, которую читаешь, как поэму. Русская письменная поэзия основана на библейском предании и византийском песенном творчестве. Мы слушали творения Романа-Сладкопевца, читали энциклопедические произведения, созданные в эпоху так называемого «Фотиева ренессанса». Церковнославянский язык сам по себе представляет собой язык поэзии. Вобрав в себя язык народный, русский поэт создает бессмертное «Слово о Полку Игореве», пишет просительное «Моление Даниила Заточника», воссоздает с помощью русской лексики удивительное стихосложение, имеющее в основе своей античный пеон. Слово «стих» (древнегреческое ;;;;;;) употреблялось, если речь шла о библейской или богослужебной поэзии, при переводе с греческого (или с еврейского через греческий) утратившей просодическую форму. Каноны (девятичастные песнопения) и кондаки (многострофные гимны дидактического характера) структурировались синтаксически, имели особый интонационный строй речи. Поэзия в русском сознании принадлежала, если следовать М.В. Ломоносову, высокому стилю искусства.
         Х-ХIII века представляют собой интересную эпоху. Византия переживает «комнинский ренессанс», творцами которого были Михаил Пселл, Иоанн Итал, Анна Комнина, дочь императора Алексея Комнина. Анна Комнина сильна релIигиозным пафосом, но в ней сильно развито светское начало. Она пытается осмыслить в своей «Алексиаде» события византийской истории не столько с библейской точки зрения (хотя библейский уровень понимания играет важную роль), но с позиции великих Эллинов времен «Илиады» и «Одиссея», Прокопия Кесарийского и Михаила Пселла.
      В комнинской традиции творят дети князя Всеволода Большое гнездо, сын которого Святослав известен как прекрасный зодчий, проложивший уникальный путь в древнерусской архитектуре; известна глубокими знаниями комнинской традиции св. Ефросинья Суздальская, несостоявшаяся жена князя Феодора Ярославича, брата св. Александра невского. Св. Ефросинья войдет в историю не только как игуменья монастыря, который не тронули монгольские отряды, но есть предположение, что именно она является создателем «Слова о погибели Русския земли». В творениях св. Ефросиньи наблюдаем сложившуюся поэтическую традицию. Ее шестнадцати строчная строфа содержит вариативную рифму, богата аллитерациями, слагается на основе четырехстопного ритма, по мнению О.В Шалыгиной [5, с.52]. Ее неурегулированный пеон, идущий из древнегреческой поэзии, в русской поэтической традиции близок тоническому стихосложению.
             Итак, русский духовный стих безболезненно соседствовал с русским былинным стихом, создавая оригинальный взгляд на мироздание. Русское стихосложение в этот период времени близко тоническому строю поэтической речи. Понимание данного факта говорит о том, что поэзия воспринималась русским читателем как особый вид человеческого бытия. В поэзии происходило преображение действительности, а вместе с ней и человека.             Поэзия создавала человека и реальность. Такую поэзию мы наблюдаем и в повестях, которые П.С. Сухотин назовет религиозными, «а стало быть, лиричными» [4, с.84]. Эта реальность тесно соседствовала с историческими событиями (вспомним Авдотью-Рязаночку), становилась частью русского бытия («Повесть о Петре и Февронии»), писала «покаянные стихи», которые можно отнести к так называемому «палеологовскому ренессансу», процветавшему в Византии ХIY века. Этот ренессанс продолжал традиции древнего византинизма, но имел свои уникальные особенности. Он не был повторением пройденного, но и произрастал из корней былого. Это была традиция, глубоко укоренившаяся в культуре Древней Руси. Русская поэзия смыслов наполняла своим неповторимым лиризмом художественные тексты повестей, в которых происходило формирование русской самобытности. Принадлежащий глубокой византийской традиции, последователь св. Григория Паламы, преп. Сергий Радонежский, в творениях Епифания Премудрого обретал чисто национальные черты, чему способствовало лирическое начало древнерусских повестей, приближая метафизические смыслы к человеческому естеству, становясь частью его дома. Валерий Шубинский пишет: «Трудно сказать, в какой момент возникла мысль, что стихи могут существовать вне богослужения. Во всяком случае, уже к началу XVI века возник жанр «покаянных стихов», сочинявшихся монахами и мирянами, записывавшихся в особые книжечки и тетрадки. Старейший из текстов этого рода — «Плач Адама» (1470):
Плакася Адам перед раемо седя:
Раю мой, раю, прекрасный мой раю!
Мене бо ради раю сотворен бысте,
а Евы ради заключено бысте…
Это уже почти правильный четырёхиктный тонический стих;, и дальше текст, меняясь, эволюционировал в эту сторону»[6].
     Таким образом, можно говорить, что в русском стихосложении тонический стих становится определяющим. Современный читатель, конечно же, вспомнит Владимира Маяковского и Велимира Хлебникова, опыты футуристов, искавших русский исторический стих. Тех, кого обвиняли в ненужных и неумных новшествах, на самом деле экспериментировали не от желания эпатировать публику, но в надежде возродить истоки русского бытия, которые зиждутся в русском духовном стихе, сформировавшим личность русского человека.  Как и во времена царствования Ивана III и Ивана Грозного, происходило возвращение к былому, когда искались истоки русского бытия, опирающегося на русский тонический стих, когда в древнерусской письменной культуре искали смыслы существования русского человека, о чем писал, например, П.С. Сухотин [4, с. 86-88].
     Этого человека формировала особая духовная атмосфера русского мира, известная еще в домонгольский период исторического существования Руси. «В церковной Руси создавалась уникальная культура, в кажущейся статичности обнаружим парадоксальное явление, каковым является исторический монументализм. «Монументализм домонгольской Руси – её искусства, её представлений о прекрасном – это прежде всего сила, а сила выражается не только в массе, но и в движении этой массы. Поэтому монументализм этот особый – динамичный. В широких географических пространствах герои произведений и их войско быстро передвигается, совершают далекие переходы и сражаются вдали от родных мест. Даже оставаясь неподвижными, в церемониальных положениях, князья как бы управляют движением, происходящим вокруг них…
     Тот же динамичный монументализм характерен и для зодчества этого времени. Это – зодчество для человека, находящегося в пути. Церкви ставятся как маяки на реках и дорогах, чтобы служить ориентиром в необъятных просторах его родины. Отметить храмом крутой берег реки на изгибе и тем дать как бы маяк для едущих по реке (Храм Покрова на Нерли); отметить храмом низкий берег озера при выходе из него реки и тем дать возможность корабельщикам найти этот выход; отметить храмом многочисленные пригорки в равнинной земле, сделать храмы заметными в любую погоду с помощью златого верха; подчинить патрональной святыни окружающую городскую застройку – все это главные задачи зодчих. И далеко не безразлично зодчим, как их постройки будут восприниматься в движении, при приближении к ним. Облик храма должен оставаться неизменным на любом расстоянии и легко узнаваться вдали» (Д.С. Лихачев) И этот облик русская душа устремляла ввысь. «В строительном художестве вышина жилища… должна была выражать… первичное понятие о его красоте. Что было высоко, то необходимо само по себе было уже красиво» (И.Е. Забелин)» [3, с.745].
     Тема пути становится определяющей в русском самосознании. Это путь Христа, идущего на Голгофу, но побеждающего греховное естество мира, преображающего его. Поэзия становится средством, способным побудить человека возродиться, преобразить естество, избавиться от греха. Поэзия интересна не как акт самовыражения, но как путь к очищению и преображению. Об этом пишет Автор «Слова о погибели Русския земли»: «А в те дни болезнь христианам от великого Ярослава, и до Володимира и до нынешнего Ярослава и до брата его Юрия, князя Владимирского».
        Русская поэзия говорит о моральных принципах, диагностирует болезнь века сего. В этом отношении ее значение непреходяще. Русская поэтическая традиция основана на ясном понимании смысла жизни, которое заключено в спасении души человека, возвращение ему образа и подобия Божьего. И это было свойственно не только монашеско-дворянской культуре, но и народной. У Кирши Данилова читаем «Голубину книгу сорока пядень», в которой отражены народные представления, русский космос в миниатюре. Этот космос своим фундаментом имеет русский духовный стих, корнями уходящий в византийскую богослужебную традицию.
         В ХYII веке, когда стало происходить сближение-столкновение с Речью Посполитой, в русское элитарное сознание стала входить силлабическая поэтическая традиция. Выразитель которой был Симеон Полоцкий. Человек, безусловно, талантливый, но принадлежащий исключительно к польской культуре. Польская культура, конечно, имеет глубокие славянские корни, но ее латинизированность очевидна. Оказала она влияние на поэтическую традицию Западной Руси, ярким представителем которой и был Симеон  Полоцкий. «Всё написанное Симеоном составляет три тома: «Рифмологион», «Псалтирь рифмотворная» (которой тоже зачитывался юноша Ломоносов) и «Ветроград многоцветный». Первая книга — стихи на случаи придворной и церковной жизни, вторая — переложение псалмов. Все эти бесчисленные тексты написаны правильным тринадцатисложником (изредка — девяти- или одиннадцатисложником) с парными рифмами, как правило глагольными. Зато Симеон широко пользуется фигурным стихом: многие его тексты имеют форму звезды, креста и т. д. »[6].
     Особый интерес представляет «Вертоград», которым зачитывался М.В. Ломоносов. Например, стихотворение про «некую птицу», которая есть «душы образ человека верна», полную несвойственным для Симеона лиризмом.
 Сию елма лукавый ловитель хищает
мрежею прелестей си и в клеть заключает.
Что ино имать птица бедная творити?
Токмо, стенящи, слезы многия точити,
даже покаянием плена свободится,
из птицы демонския райска сотворится,
паки благодатию Человеколюбца,
избегши вселютыя власти душегубца.
Это уже не тоническое стихосложение, свойственное русско-византийской традиции, но западнорусская версия польско-латинской поэтической традиции. Стихотворения, созданные силлабическим метром, имели определенный успех. Известно, что выходцы из Речи Посполитой имели определенное влияние на двор царя Алексея и его сына, царя Петра Великого. В силлабическом метре создает свои «вириши» влиятельный епископ Димитрий Ростовский (Туптало). Однако силлабика не приживается в русском сознании. Уже Герман, игумен монастыря в Ново-Иерусалиме, создает школу поэзии, где силлабика и тоника спокойно уживаются в художественном тексте. «Герман и его последователи соединяют две традиции — «стиховую» и «виршевую», тоническую и силлабическую. Вместо стандартного тринадцатисложника с парной рифмовкой у них — завидное разнообразие размеров и строф. Они, не в пример другим силлабистам, «слышат» ударения — довольно часто у него получается просто-напросто силлабо-тонический стих, более чем за полвека до Тредиаковского и Ломоносова. В некоторых текстах это сочетается с удивительной нестандартностью поэтического мышления.
Златоизваянна и небовосходна,
Вся светосиянна Богопереходна
Божия Лествице зело превысока,
Светлая Деннице мыслена востока,
Не забуди мя присно, Твоего отрока [6].
    К сожалению, поэтическая традиция в петровскую эпоху пошла не по пути Германа и его школы, но стало все более уходить от метафизики в сторону светского понимания бытия. В певческой культуре стали преобладать канты – многоголосое хоровое пение, - носившее, порой, бытовой характер. Например:
Буря море раздымает,
А ветр волны подымает:
Сверху небо потемнело,
Кругом море почернело,
Почернело.
В полдни будто в полуночи,
Ослепило мраком очи:
Одна молнья-свет мелькает,
Туча с громом наступает,
Наступает.
Это еще не правильный силлабо-тонический стих, но изменение просодии однозначное. Лексика снижается, стихотворный текст не насыщен славянизмами. Поэзия становится более разговорной. Это не значит, что она потеряла свое высокое значение, но в поэзии увидят возможности не только духовного уровня, но и уровни человеческого бытования.
     Русские поэты постпетровской эпохи, даже церковный деятель Феофан Прокопович, будут говорить о бренном, о насущном, государственном. Появляется критика не просто темных сторон человеческого естества, но злое высмеивание человека, совершающего некрасивые поступки. Этим интересны Сатиры Антиоха Кантемира, которого считают первым светским поэтом России. Заслуга Кантемира, как и Василия Тредиаковского, в том, что они очеловечили русскую поэзию. Хорошо это или плохо, наверно, судить сложно. Но русское стихосложение становится силлабо-тоническим. Церковнославянская лексика удаляется из художественного пространства поэзии Кантемира и Тредиаковского. Воспитанные европейской культурой (Тредиаковский – студент Сорбонны, Кантемир – посол России в Англии и Франции), они старались привить дух европейского просвещения русскому самосознанию. То, что делал Петр Великий в государственной жизни страны, они старались воплотить в русском образованном обществе. Можно смело утверждать, что с этих поэтов начинается просветительская традиция в русской поэзии. Приведем примеры сатирической поэзии Кантемира:
илван другую вину наукам находит.
«Учение, — говорит, — нам голод наводит;
Живали мы преж сего, не зная латыне,
Гораздо обильнее, чем мы живем ныне;
Гораздо в невежестве больше хлеба жали;
Переняв чужой язык, свой хлеб потеряли.
<…>
Землю в четверти делить без Евклида смыслим,
Сколько копеек в рубле — без алгебры счислим».
    Но, кстати, известен Кантемир не только своими сатирами.

Видишь, Никито, как крылато племя
Ни землю пашет, ни жнет, ниже сеет;
От руки высшей, однак, в свое время
Пищу, довольну жизнь продлить, имеет.
      В этом послании Никите Трубецкому, своему другу, чувствуется тонкий лирик, великолепно играющий интонацией, знаток просодии. Однако влияние Кантемира преувеличено (его стихотворения были изданы только в 1762 году Иваном Барковым), и русская поэзия, признавая силлабо-тоническое стихосложение основным метром, двинется иным путем. Этот путь более ли, менее ли, известен. Например, Владислав Ходасевич скажет, что русская литература началась с оды «Бог», Федор Достоевский нашим «все» будет считать Александра Пушкина. Одно очевидно – русская поэзия не исчерпала себя, она проходит сегодня новый путь становления и воплощения. Вновь происходит возрождение тонического стихосложения, подвергается пристальному изучению русский духовный стих. Идет поиск пути, без которого нет, по слову Александра Блока, поэта. Идет возвращение в художественный текст славянской лексики, божественной по сути, по словам Сергея Аверинцева. Современные поэты и исследователи возрождают строфу святой Ефросиньи Суздальской, называя ее «русской строфой». Русскому сознанию необходимо вернуться к истокам, понять, что истинная поэзия не есть акт эгоистического самовыражение, но художественный текст, вобравший в себя традиции устного народного творчества, памятников византийско-русского искусства, русского ренессанса Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Николая Некрасова, Федора Тютчева, Александра Блока, Сергея Есенина, Велимира Хлебника, Максимилиана Волошина, Анны Ахматовой и других великих представителей русской поэтической культуры, сформировавших духовное лицо русского человека.
Литература:
1.Заяц С.М., Шалыгина О.В. Православная традиция и освобождение личности // Новое Русское Возрождение. 2024. Т.1. С. 5-10. DOI: 10.25709/GR.2024.35.13.001
2. Заяц С.М. О творчестве Сергея Ратмирова // Новое Русское Возрождение. 2025. № 3 (Т. 3). С. 61-70. DOI 10.25709/3034-2554.2025.80.83.006.
3. Ратмиров С. «Исповедь русского путника». М., «Флинта», 2021. – 1186 с.

4. Сухотин П.С. Древнерусская поветь / Подг. текста О.В. Шалыгина // Новое Русское Возрождение. 2024. Т.2. С. 82-91. DOI: 10.25709/3034-2554.2024.31.53.001.
5. Шалыгина О.В. «Слово о погибели русския земли по смерти Великого кня-зя Ярослава» – сокровище раннего русского Возрождения // Новое Русское Возрождение. 2024. Т.1. С. 50-59. DOI: 10.25709/GR.2024.89.53.005
6. Шубинский В. «Как древнерусская поэзия стала русской?» https://polka.academy/materials/907 GR.2023.21.04.001