40. Интеллигенция и революция и Двенадцать

В январе 1918 года Блок опубликовал статью «Интеллигенция и Революция», наделавшую много шума. В этой статье он писал:  «Дело художника — видеть то, что задумано, слушать ту музыку, которой гремит разорванный ветром воздух». Он призывал интеллигенцию не бояться стихийного бунта, а осознать его историческую правоту. Блок строит текст как полемику с той частью интеллигенции, которая не приняла революцию. Он обращается к коллегам по перу с призывом преодолеть страх перед народной стихией, перестать кричать «Россия гибнет», «России больше нет», понять её справедливость и встать на сторону перемен.

Он объяснял разрушительные крайности революции как неизбежное возмездие старому миру за столетия обмана, унижений и несправедливости. Он пишет: «Почему дырявят древний собор? Потому что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и водкой торговал. Почему грабят в любезных сердцу барских усадьбах? Потому что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа. Почему валят столетние парки? Потому, что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть; тыкали в нос нищему — мошной, а дураку — образованностью». Он утверждал: «России суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и — по-новому — великой».

Ключевой образ статьи — «музыка революции». Блок призывает интеллигенцию не судить, а слушать великую «музыку» исторического потока, который несёт обновление. Он утверждает, что, даже если революция «легко калечит в своём водовороте достойного», это «частности», не меняющие общего великого направления. Её лозунг — «Мир и братство народов».
Блок придерживался убеждения, что стране «суждено пережить муки, унижения, разделения; но она выйдет из этих унижений новой и — по-новому — великой». Предчувствия неизбежного крушения русского мира мучили поэта многие годы, «года глухие», легшие на плечи «как долгая, бессонная, наполненная призраками ночь». Он чувственно воспринимал происходившее, и его одолевали «тоска, ужас, покаяние, надежда».

Надо сказать, что Блок не открыл Америку, он воспринимал старую власть так, как к ней относилась подавляющая часть «образованного общества», еще в XIX веке. Тогда либеральная интеллигенция уверовала раз и навсегда, что государственная система архаична, реакционна, антинародна и с ней, с этой «темной силой», нельзя иметь ничего общего. Подобный интеллигентский «кодекс чести» надлежало неукоснительно исполнять, а отступнику грозили отлучение и поношение. Превозносились и воспевались различные борцы с «тиранией» и даже те, кто запятнал свои руки кровавыми преступлениями.

В своем дневнике известный петербургский журналист и издатель влиятельной консервативной газеты «Новое время» Алексей Сергеевич Суворин описал примечательный разговор с Ф.М. Достоевским, относящийся к началу 1880 года. Дело происходило в Петербурге в день покушения народовольца И.О. Млодецкого на «первого сановника Империи» графа М.Т. Лорис-Меликова. Маститый журналист и известнейший писатель беседовали о терроре и отвечали на вопрос: оповестили бы они власть, если бы вдруг узнали о готовящемся взрыве главной царской резиденции — Зимнего дворца? И оба ответили «нет». Поясняя свою позицию, Федор Михайлович с грустью заметил: «Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния. Разве это нормально?» Уже почти на краю могилы маститый писатель опасался террора либерального общественного мнения, отравившего жизнь многим людям в России, не желавшим играть по правилам «прогрессивной общественности».

***
В том же январе 1918 года Блок написал поэму "12", и стихотворение "Скифы". Сюжет поэмы в целом понятен: 12 вооружённых красноармейцев-апостолов, во главе с Исусом, ведут большевистскую Россию через метели и вьюги к светлому будущему, непонятному ещё для поэта. По пути они освобождаются от предателей и предательниц, оставляют позади буржуазное прошлое. Это народ, стихия. Возможно, - их путь ведёт к революции мировой, о чём тогда мечтал Ленин.

Но почему во главе революционной банды Блок поставил Исуса?
Надо было показать, что красноармейцы не сброд и толпа, что они идут державным шагом во главе с вождём. В аллегорической поэме Блок не мог изобразить в этой роли конкретное лицо, Ленина либо Троцкого, или кого-то ещё. А фигура Христа всем понятна, пусть даже она и не нравилась большевикам.

Поэма написана не свойственным Блоку частушечным и даже несколько блатным языком. Сказалось общение поэта с М. Савояровым, исполнителем сатирических и народных куплетов. В 14–18 годы ХХ-го века каждый день концерты этого «шансонье» собирали в Питере полные залы городской интеллигенции, восторженно пытавшейся «воссоединиться» с народом. Исполнитель представлял народ в имидже городского уркагана и эпатировал зрителей куплетами на злобу дня. Его концерты часто запрещала полиция.
 - Говорят, что жизнь
Очень трудная настала,
От того, что всё
У нас сильно вздорожало.
Всё дороже: сено
И мясо, и дрова, -
Только совесть
Так же всё дешева…

Блок десятки раз присутствовал на концертах этого «самородка». Они были хорошо знакомы. Савояров посвятил поэту эти свои куплеты:
 - Магазин. Толпа. Дешёвка.
Вдруг торговцы замечают,
Как две дамы, очень ловко.
Прямо в юбки шёлк пихают.
Дам подробно осмотрели, -
Те кричат: «Мы не воровки!
Только шёлку взять хотели
По дешёвке! По дешёвке!» …
 
Большевики с удовольствием пользовались "Двенадцатью": где только не вывешивались лозунги с надписью:
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем.

Были и более смелые плакаты, из тех же "Двенадцати":
... Эй, не трусь!
Пальнем-ка пулей в святую Русь! -

Удивительна метаморфоза Блока. А ведь это был тот самый поэт, который писал в 1914 году:

... Но и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне!

Александр Блок старательно не замечал в первый момент грядущих опасностей, наступавшего невиданного кошмара, по сравнению с которым все остальные примеры и случаи теряли значение. Он был певцом мечты, жрецом светлого порыва в эпоху всеобщего крушения и распада. Поэт не судил настоящее, не давал ему нравственной оценки. Забылась давняя, но не стареющая историческая аксиома: несправедливость, несуразность, жестокость минувшего никому не дают индульгенции для будущих действий, никак не оправдывают новых насилий и несправедливости.

Блок же считал иначе. «Не дело художника — смотреть за тем, как исполняется задуманное, печься о том, исполнится оно или нет. У художника — все бытовое, житейское, быстро сменяющееся — найдет свое выражение потом, когда перегорит в жизнь. Те из нас, кто уцелеет, кого не “изомнет с налету вихрь шумный”, окажутся властителями неисчислимых духовных сокровищ. Овладеть ими, вероятно, сможет только новый гений, пушкинский Арион; он, “выброшенный волною на берег”, будет петь “прежние гимны” и “ризу влажную свою” сушить “на солнце, под скалою”. Дело художника, обязанность художника — видеть то, что задумано, слушать ту музыку, какой гремит “разорванный ветром воздух”».

А после поэмы "12" Блок внезапно замолчал. Он ничего больше не пишет. Почему? Многие задавали себе этот вопрос, вот как на него ответил Л. Троцкий: "И то, что Блок написал «Двенадцать», и то, что он замолчал после «Двенадцати», перестав слышать музыку, вполне вытекает как из характера Блока, так и из той не очень обычной «музыки», какую он уловил в 18-м году. Судорожный и патетический разрыв со всем прошлым стал для поэта фатальным надрывом. Поддержать Блока, – если отвлечься от происходивших в его организме разрушительных процессов, – могло бы, может быть, только непрерывно нарастающее развитие событий революции, могущественная спираль потрясений, охватывающая весь мир. Но ход истории не приспособлен к психическим потребностям пронзенного революцией романтика. Чтобы держаться на временных отмелях, нужен был иной закал, иная вера в революцию – понимание ее закономерных ритмов, а не только хаотической музыки ее прилива. У Блока ничего этого не было и быть не могло. Руководителями революции выступали сплошь люди, ему чуждые по психическому складу и даже по обиходу своему. И оттого, после «Двенадцати» он свернулся и замолчал".

Пройдет еще некоторое время, и Блок убедится в том, во что верить не было сил: теми месяцами 1917 года звучала не радостная «симфония новой жизни», а реквием, погребальный звон по людям, культуре, стране, так сильно любимой, но мало понимаемой и в реальности своей не принимаемой. И голос поэта ослабеет, а затем и совсем умолкнет. Роль «Орфея в аду» окажется для Блока непосильной.

Со временем отношение Блока изменилось. На это повлияли как реальные сложности первых послереволюционных лет (разруха, насилие, голод), так и личные обстоятельства, включая арест в феврале 1919 года по подозрению в антисоветском заговоре. В апреле 1921 года в дневнике появилась горькая запись: «…вошь победила весь свет, это уже совершившееся дело, и всё теперь будет меняться в другую сторону, а не в ту, которой жили мы, которую любили мы». Позже, в предсмертном бреду, Блок даже требовал от жены уничтожить все экземпляры «Двенадцати».

Таким образом, если в начале Блок видел в Октябрьской революции очистительную стихию и шанс на обновление, то впоследствии он столкнулся с жестокой реальностью и разочаровался.

Со стороны это казалось «изменой», поведение поэта представлялось непонятным, скандальным. Его обвиняли в предательстве «идеалов», в отступлении от незыблемого интеллигентского канона. По его адресу неслись оскорбления и уничижительные заявления. «Пифия декаданса» Зинаида Николаевна Гиппиус называла его поэму «Двенадцать» «кощунственной», а Иван Алексеевич Бунин расценил сотрудничество Блока с большевиками как проявление человеческой глупости. Потом, уже после смерти поэта, когда стали выясняться ужасные подробности его жизни в «Совдепии» и детали глубокой трагедии, многое было прощено, но ничто не было забыто. В среде самых последовательных и непримиримых «мартовских сирен» имя поэта сопровождалось сострадательно-снисходительными эпитетами. Он навсегда остался «заблудшей душой».