Глава 59. Поэма Двенадцать

В январе 1918 года, через 3 месяца после большевистского переворота, Блок написал поэму "Двенадцать". Начал он ее писать 8 января, а закончил 28 января. Завершив поэму, 29 января Блок написал: "Сегодня я - гений".  Она была опубликована 3 марта 1918 года в газете левых эсеров «Знамя труда», а в мае вышла отдельной книгой.

Вот, что вспоминали его друзья  и близкие знакомые об обстоятельствах написания поэмы.
Корней Чуковский: "Всю поэму «Двенадцать» он написал в два дня. Он начал писать ее с середины, со слов: "Уж я ножичком Полосну, полосну!– потому что, как рассказывал он, эти два «ж» в первой строчке показались ему весьма выразительными. Потом перешел к началу и в один день написал почти все: восемь песен, до того места, где сказано:
Упокой, господи, душу рабы твоея.
Скучно!"..
"Как-то в начале января 1918 года он был у знакомых и в шумном споре защищал революцию октябрьских дней. Его друзья никогда не видели его таким возбужденным. Прежде спорил он спокойно, истово, а здесь жестикулировал и даже кричал. В споре он сказал между прочим:
– А я у каждого красногвардейца вижу ангельские крылья за плечами".
"Однажды Горький сказал ему, что считает его поэму сатирой. – Это самая злая сатира на все, что происходило в те дни. – Сатира? – спросил Блок и задумался. – Неужели сатира? Едва ли. Я думаю, что нет. Я не знаю.
Он и в самом деле не знал, его лирика была мудрее его. Простодушные люди часто обращались к нему за объяснениями, что он хотел сказать в своих «Двенадцати», и он, при всем желании, не мог им ответить. Он всегда говорил о своих стихах так, словно в них сказалась чья-то посторонняя воля, которой он не мог не подчиниться" (К. И. Чуковский, Критические рассказы).

Художник и писатель А.М. Ремизов: "Блок слышал музыку. И это не ту музыку – инструментальную, – под которую на музыкальных вечерах любители, люди серьезные и вовсе не странные, а как собаки мух ловят, нет музыку…
Помню, в 1917 году после убийства Шингарева и Кокошкина говорили мы с Блоком по телефону – еще можно было – и Блок сказал мне, что над всеми событиями, над всем ужасом слышит он – музыку, и писать пробовал. А это он «Двенадцать» писал".

Здесь необходимо пояснить, что 7 января 1918 года произошло убийство революционными матросами в порядке самосуда членов ЦК партии кадетов А.И. Шингарёва и Ф.Ф. Кокошкина. И даже это убийство не возмутило Блока, а сподвигло его на написание поэмы "Двенадцать". Почему? Как будто хотел он оправдать и прославить бандитов-убийц? Возвысить их кровавые преступления в ранг священного подвига?

Поэт В.А. Зоргенфрей тоже пытался понять Блока: "В чем же «дело»? Для Блока – в безграничной ненависти к «старому миру», к тому положительному и покойному, что несли с собою барыня в каракуле и писатель – вития. Ради этой ненависти, ради новой бури, как последнюю надежду на обновление, принял он «страшное» и осветил его именем Христа. Помню, в дни переворота в Киеве и кошмарного по обстановке убийства митрополита, когда я высказал свой ужас, Александр Александрович, с необычайною для него страстностью в голосе почти воскликнул: «И хорошо, что убили… и если бы даже не его убили, было бы хорошо».
В том же месяце, 20 января на поместном соборе Русской православной церкви было оглашено послание патриарха Тихона, в котором он предал анафеме Советскую власть и призвал верующих не вступать ни в какие сношения с этими "извергами рода человеческого".

Писатель, журналист и революционер В.Г. Короленко, который, как известно, тоже не понял и не принял Октября и воспринимал его события с осуждением, так отзывался о "Двенадцати" и его авторе: «Если бы не Христос, - говорил он в августе 1918 г., - то ведь картина такая верная и такая страшная. Но Христос говорит о большевистских симпатиях автора».

***
Сюжет поэмы всем хорошо известен: 12 вооружённых бандитов-красноармейцев во главе с Исусом, ведут большевистскую Россию через метели и вьюги к светлому будущему, непонятному ещё для поэта. По пути они бесчинствуют, грабят, убивают, таким образом "освобождаются от предателей и предательниц, оставляют позади буржуазное прошлое". Это народ, стихия. Возможно, - их путь ведёт к революции мировой, о чём тогда мечтал Ленин.

В этой поэме нет ничего вымышленного. Именно так маршировали они через Петербург зимой 1918 года, днем и ночью, в мороз и снег, круша, убивая, насилуя, горланя песни о свободе, с винтовкой за плечами. Их можно было повстречать в переулочках вокруг Пряжки, вдоль Невского, в Летнем саду, на набережных, усеянных осколками стекла и камнями. И впереди «Двенадцати» Блок видел «женственный призрак», столь же реальный, как они сами. Блок поначалу не понимает, что значит этот призрак. Он закрывает глаза, но по-прежнему видит его. И в конце концов приходит к выводу, что это Исус.

Правые называют это богохульством и люто его ненавидят. «Левые» — Луначарский, Каменев — не одобряют этот «устаревший символ». Каменев говорит ему, что эти стихи не следует читать вслух, поскольку он якобы освятил то, чего больше всего опасаются они, старые социалисты. И Троцкий советует ему заменить Христа Лениным.

Поэма написана не свойственным Блоку частушечным и даже несколько блатным языком. Сказалось общение поэта с М. Савояровым, исполнителем сатирических и народных куплетов. В 14–18 годы ХХ-го века каждый день концерты этого «шансонье» собирали в Питере полные залы городской интеллигенции, восторженно пытавшейся «воссоединиться» с народом. Исполнитель представлял народ в имидже городского уркагана и эпатировал зрителей куплетами на злобу дня. Его концерты часто запрещала полиция:
Говорят, что жизнь
Очень трудная настала,
От того, что всё
У нас сильно вздорожало.
Всё дороже: сено
И мясо, и дрова, -
Только совесть
Так же всё дешева…

Блок десятки раз присутствовал на концертах этого «самородка». Они были хорошо знакомы. В его поэме "Двенадцать" тот же стиль:
Гуляет ветер, порхает снег.
Идут двенадцать человек.
Винтовок черные ремни,
Кругом — огни, огни, огни…
В зубах — цигарка, примят картуз,
На спину б надо бубновый туз!

В царское время каторжанам нашивался на спину знак в виде бубнового туза. Он служил для распознавания узников и затруднял побег. Прилепить "бубнового туза", как у Блока, это значит, послать в колонию особого режима, где мотают срок особо опасные рецидивисты.

В поэме "Двенадцать" присутствует и антирелигиозная пропаганда. В поэме соратник с издевкой спрашивает Петруху: 
От чего тебя упас
Золотой иконостас? 
Однако надо заметить, что сам поэт, по воспоминаниям Евгении Книпович, всегда носил нательный крест. И очень дорожил им. «Будто бы – потерял крест, – пишет Блок в дневнике, – искал его часа два, перебирая тонкие травинки и звенящие трубки камыша, весь муравейник под высохшей корявой ольхой…  И – "как всегда". Возвращаюсь – крест лежит дома, я забыл его надеть. А я уже, молясь Богу… думал, что мне грозит беда…» (9 июня 1917 года).  Не отказался поэт и от икон. «Образ Спасителя, –  вспоминает его друг Василий Зоргенфрей, – в углу – тот, что и всегда, до конца дней, был с Блоком».

Большевики с удовольствием пользовались блоковской поэмой  "Двенадцать". Повсюду  вывешивались лозунги с цитатами из этой поэмы:
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем.

Были и более смелые плакаты, из тех же "Двенадцати":
... Эй, не трусь!
Пальнем-ка пулей в святую Русь! -

Удивительна метаморфоза Блока. Ведь это был тот самый поэт, который писал в 1914 году:
... Но и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне!

Это чем-то напоминает неожиданное превращение поэта из поклонника Прекрасной Дамы в певца королевы полутьмы - Незнакомки.
 
***
Но почему же во главе революционной банды Блок поставил Исуса?
Надо было показать, что красноармейцы не сброд и толпа, что они идут державным шагом во главе с вождём. В аллегорической поэме Блок не мог изобразить в этой роли конкретное лицо, Ленина либо Троцкого, или кого-то ещё. А фигура Христа всем понятна, пусть даже она и не нравилась большевикам.

Так идут державным шагом —
Позади — голодный пес,
Впереди — с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз —

В современной поэту критике существовало мнение, что финал поэмы не удался и Блок допустил здесь «единственный» в этом произведении диссонанс, прибегнув к художественно-неоправданному образу Христа. Высказывается сожаление, что поэт не сумел найти иного пути в решении революционной темы и вывести в конце другую, более удачную фигуру. Но Блок упорно держался за свою концовку, хотя относился к Христу и вообще к религии весьма сдержанно, как герои его поэмы. Блок хорошо понимал, что без образа Христа его произведение многое потеряло бы - и в идейной четкости, и в остроте контрастов. Но главное, оно распалось бы и перестало бы существовать как единое и многоплановое динамичное целое.

Известно, что современники Блока, не зная «куда девать» Христа в «Двенадцати», иногда прибегали к наивной хитрости и пытались как-то «подправить» текст поэмы. Некоторые чтецы, выступавшие с «Двенадцатью» перед массовой аудиторией, заменяли последнюю рифму на «более подходящую» и впереди красногвардейского отряда выпускали «матроса», что, конечно, их слушателям было ближе и понятнее. Но нельзя не заметить, насколько проигрывает поэма Блока при подобной (казалось бы, такой незначительной) «замене». «Впереди идет матрос» - такое «исправление» снимает нарастающий к финалу обобщенно-символический план поэмы, таким образом, нарушая ее «всемирное» звучание.

***
Александр Блок намеренно или же непроизвольно не замечал наступившего беспредела, невиданного кошмара окружающей жизни после большевистского переворота. Поэт не судил настоящее, не давал ему нравственной оценки. Забылась давняя, но не стареющая историческая аксиома: несправедливость, несуразность, жестокость минувшего никому не дают индульгенции для будущих действий.

Блок же считал иначе. «Не дело художника — смотреть за тем, как исполняется задуманное, печься о том, исполнится оно или нет. У художника — все бытовое, житейское, быстро сменяющееся — найдет свое выражение потом, когда перегорит в жизнь. Те из нас, кто уцелеет, кого не “изомнет с налету вихрь шумный”, окажутся властителями неисчислимых духовных сокровищ. Овладеть ими, вероятно, сможет только новый гений, пушкинский Арион; он, “выброшенный волною на берег”, будет петь “прежние гимны” и “ризу влажную свою” сушить “на солнце, под скалою”. Дело художника, обязанность художника — видеть то, что задумано, слушать ту музыку, какой гремит “разорванный ветром воздух”».

Блок относился враждебно к распространенным в ту пору высказываниям русской интеллигенции о «нравственности» (в пику «безнравственности» большевиков).
В отзыве на статью Ф. Зелинского о двух трагедиях Иммермана Блок писал: «…До сих пор искусство считают возможным выпускать только в попонке и на ленточке, под надзором нравственности… Все-таки — это еще средние века мысли. А реальная политика, насколько могу судить, давно уже сама такую этическую попонку сбросила; хорошо или плохо она поступила, не знаю, но по–своему она права… Если искусству не перечить, оно с нравственностью встретится; если же не отставать от него ни на шаг, твердить художнику на каждом шагу — будь паинькой, то художник начнет бунтовать и выкрикивать свою правду, хотя бы очень грубыми словами, вроде «Октября в искусстве». Слова эти грубы, приспособлены к газетной злобе дня, но в них содержится глубокая правда. Словом, я хочу сказать, что, едва мне скажут, что искусство ходит на веревочке у нравственности, я, художник, немедленно примыкаю к стану футуристов, бросаюсь за баррикаду» (21 марта 1919г.).

Евгении Книпович, своей подруге последних лет жизни, Блок раскрывал свои новые понятия о морали и нравственности: «Вы не должны честно относиться к жизни — это кадетское отношение, оно и во мне заложено, но его надо преодолевать. Если оно столкнется с главным, то надо думать — вот мое перебило — и обмануть себя, не обманывая. Иначе нельзя — это и есть фаустовский путь». Эти слова ей были непонятны и заставили задуматься. Лишь позднее она поняла, что речь шла все о той же ссоре «стихии» — носителя духа музыки с нравственностью. Об этом Блок столько раз говорит в дневниках и статьях той поры. Всякая попытка помирить мораль с музыкой революции, по его мысли, была безнадежна. Помирятся они лишь тогда, когда все звенья, все составные части морального кодекса старого общества уйдут в небытие: «Требуется действительно похоронить отечество, честь, нравственность, право, патриотизм и прочих покойников, чтобы музыка согласилась помириться с миром».

В этот период у Блока появились новые цели, он писал лишь о музыке революции. Свои прежние шедевры он теперь недолюбливал. Так, для него стало мучительно, когда хвалили его "Незнакомку" и "Снежную маску", он не любил рассказывать об этом периоде или говорил иронически: "Незнакомка шаталась по Петроградской стороне, по Зелениной, у моста".


***
Ремизов: Помните, в Отделе Управления мы толклись в очереди к Борису Каплуну: вы потеряли паспорт – это было вскоре после похорон Ф. Д. Батюшкова – и надо было восстановить, а я с прошением о нашей погибели на Острове без воды и дров – помните, вы сказали, поминая Батюшкова, что мы-то с вами —
– Мы выживем, последние, но если кто-нибудь из нас…

И я в глазах ваших видел, не о себе это вы тогда.
Бедный Александр Александрович – вы дали мне настоящую папиросу! пальцы у вас были перевязаны.

И еще вы тогда сказали, что писать вы не можете.
– В таком гнете невозможно писать.