Он взял на себя больше, чем смог вынести

 Он взял на себя больше, чем смог вынести. Поэтому и прожил так мало, со своим обнаженным чувством чужой боли и состраданием. Наверно, неспроста портрет В.Гаршина работы И.Репина напоминает убиенного царевича на известной картине «Иван Грозный убивает своего сына».
О его прозе написано много. Но вот одна зарисовка – история России глазами очевидца и участика событий.
 Русско-турецкая война (1877—1878 г.г.). В.М.Гаршин, «Из воспоминаний рядового Иванова»:
 «Но мы увидели его скоро. Перед Плоешти нам сказали, что в этом городе нас будет смотреть государь.
 Мы проходили перед ним, как были с похода, в тех же грязных белых рубахах и штанах, в тех же побуревших и запыленных сапогах, с теми же безобразно навьюченными ранцами, сухарными сумками и бутылками на веревочках. Солдат не имел в себе ничего щегольского, молодецкого или геройского; каждый был больше похож на простого мужика, только ружье да сумка с патронами показывали, что этот мужик собрался на войну. Нас построили в узкую колонну по четыре человека в шеренге: иначе нельзя было идти по узким улицам города. Я шел сбоку, старался больше всего не сбиться с ноги, держать равнение и думал о том, что если государь со своей свитой будет стоять с моей стороны, то мне придется пройти перед его глазами и очень близко от него. (…). И мне вдруг показалось, что от того, как посмотрит на нас государь, зависит для нас все. Когда мне впоследствии пришлось идти в первый раз под пули, я испытал чувство, близкое к этому.
   Люди шли быстрее и быстрее, шаг становился больше, походка свободнее и тверже. Мне не нужно было приноравливаться к общему такту: усталость прошла. Точно крылья выросли и несли вперед, туда, где уже гремела музыка и раздавалось оглушительное "ура!". Не помню улиц, по которым мы шли, не помню, был ли народ на этих улицах, смотрел ли на нас; помню только волнение, охватившее душу, вместе с сознанием страшной силы массы, к которой принадлежал и которая увлекала тебя. Чувствовалось, что для этой массы нет ничего невозможного, что поток, с которым вместе я стремился и которого часть я составлял, не может знать препятствий, что он все сломит, все исковеркает и все уничтожит. И всякий думал, что тот, перед которым проносился этот поток, может одним словом, одним движением руки изменить его направление, вернуть назад или снова бросить на страшные преграды, и всякий хотел найти в слове этого одного и в движении его руки неведомое, что вело нас на смерть. «Ты ведешь нас, — думал каждый, —  тебе мы отдаем свою жизнь; смотри на нас и будь покоен: мы готовы умереть».
   И он знал, что мы готовы умереть. Он видел страшные, твердые в своем стремлении ряды людей, почти бегом проходивших перед ним, людей своей бедной страны, бедно одетых, грубых солдат. Он чуял, что все они шли на смерть, спокойные и свободные от ответственности. Он сидел на сером коне, недвижно стоявшем и насторожившем уши на музыку и бешеные крики восторга. Вокруг была пышная свита; но я не помню никого из этого блистательного отряда всадников, кроме одного человека на сером коне, в простом мундире и белой фуражке. Я помню бледное, истомленное лицо, истомленное сознанием тяжести взятого решения. Я помню, как по его лицу градом катились слезы, падавшие на темное сукно мундира светлыми, блестящими каплями; помню судорожное движение руки, державшей повод, и дрожащие губы, говорящие что-то, должно быть приветствие тысячам молодых погибающих жизней, о которых он плакал. Все это явилось и исчезло, как освещенное на мгновение молнией, когда я, задыхаясь не от бега, а от нечеловеческого, яростного восторга, пробежал мимо него, подняв высоко винтовку одной рукой, а другой — махая над головой шапкой и крича оглушительное, но от общего вопля не слышное самому мне «ура!».
Была Россия. Сейчас её уже нет. Давно нет.
Тяжело, очень тяжело читать гаршинскую прозу. Даже сказочки вроде «Лягушки-путешественницы» печальны. Беспросветны душевные метания больного человека – он сумел выразить свою боль и описать ее. Невольно вспомнился еще один писатель (да, он тоже позабыт!). Он годы проводил в психиатрической клинике, в том числе по настоянию родственников. Был не только горьким пьяницей, но и морфинистом. Однако впечатление от его книг удивительно светлое, хотя писал он порой о вещах трагических («Каждый умирает в одиночку»). Но о нем надо говорить отдельно.
В.Гаршин как никто смог показать беспощадность и бесцельность войны, начиная со своего первого рассказа «Четыре дня»: «Страшная костяная улыбка, вечная улыбка показалась мне такой отвратительной, такой ужасной, как никогда, хотя мне случалось не раз держать черепа в руках и препарировать целые головы. Этот скелет в мундире с светлыми пуговицами привел меня в содрогание. «Это война, — подумал я, — вот ее изображение».
А вот как судит о войне, мало что понимая, простой человек: «Проходивший мимо пьяненький солдатик местной команды остановился против нашей кучки и, когда я снова заговорил о войне, авторитетно заявил:
  – Этого самого турку бить следует.
  – Следует? – спросил я, невольно улыбнувшись уверенности решения.
  – Так точно, барин, чтоб и звания его не осталось поганого. Потому от его бунту сколько нам всем муки принять нужно! Ежели бы он, например, без бунту, чтобы благородно, смирно... был бы я теперь дома, при родителях, в лучшем виде. А то он бунтует, а нам огорчение» («Трус»).
***
В.Гаршин дружил с художниками и умел удивительно видеть картины и рассказать о них. Правда, недолюбивал он пейзажи, критиковал Айваховского, а «Портрет собаки» известного академика Сверчкова (…)» обратил его в бегство. Мы-то думаем, что котики и собачки, наводнившие не только виртуальный мир – явление более-менее современное, ан нет! В.Гаршин об этом писал, и некоторые художники зарабатывали неплохие деньги, рисуя настоящих домашних любимцев или их собирательные образы.
Любил живопись серьезную. По-своему он истолковал суть поленовской «Христос и грешница» (1888 г.,холст, масло. 325 x 611). Но следуешь за его взглядом – и видишь свое…
«Приведоша же книжницы и фарисеи к нему жену... поставивше ю по среде...» (Ев. от Иоанна, гл. 8).
Центр картины – не блудница, а солнечное пятно. Далеко не все взволнованы – лишь один яростно выбросил вперед руку с камнем! Кто-то смеется, рыжий с пейсами скабрезно ухмыляется… Кто-то даже не останавливается: крестьянин на ослике следует по своим делам (ослик идет, не стоит). Портрет этого добродушного ослика В.Гаршин особо отметил. Его спокойствие словно подчеркивает людскую суетность. 
И Христос спокоен. С Ним – его ученики. С сумой на плече – Иуда.
В.Гаршин: «Инстинктивно упираясь назад, конвульсивно сжав руки в кулак, стоит эта преступница-полуребенок, ожидающая казни или милости. Не знаю, намеренно или нет, но Поленов не сделал из нее главной фигуры. Быть может, для него не была важна сама жертва; быть может, главная задача его, превосходно выполненная, состояла именно в изображении толпы, о которой сейчас было говорено. Как бы то ни было, главные лица евангельского рассказа в картине не поставлены на первый план. Я не могу согласиться с толками о том, что грешница не похожа на грешницу, что Христа будто бы "искать надобно", что в его изображении художник потерпел полную неудачу. Не видим ли мы каждый день на наших улицах таких же грешниц, только что выступивших на путь греха, за который в библейские времена побивали камнями? Взгляните на грешницу Поленова; не то же ли это, беспрестанно проходящее перед нами, наивное лицо ребенка, не сознающего своего падения? Она не может связать его с горькою участью, ее ожидающею, быть растерзанной толпой, побитой камнями; она, как попавшийся дикий зверек, только жмется и пятится; и ее застывшее лицо не выражает даже ужаса. Мне кажется, оно так и быть должно» («Заметки о художественных выставках»).
Представляется, что в заметках В.Гаршин сказал больше и убедительнее о так называемом «женском вопросе», нежели в своих двух рассказах об участи женщин в России («Происшествие» (1878), «Надежда Николаевна» (1885).
Его рассказ-описание суриковской «Боярыни Морозовой» подчеркнул очень правильную вещь: мы сочувствуем обычно гонимым, замученным старообрядцам. Уважаем их стойкость, крепость Веры… Но ведь эти люди, как заметил В.Гаршин, замкнули себя в тесном темном мире, где многое сводится к двуеперстному кресту, тысячам земных поклонов на молитве, к истязанию плоти…
Склонным мы обвинять патриарха Никона в жестокости. Аввакума сожли. Федосью Морозову уморили голодом в яме. Перед смертью ничего не дал ей караульный стрелец – ни сухарика, ни огурчика. Только сжалился и пошел стирать ее рубаху в проруби, чтоб умереть в чистом, стирал и плакал…
Но разве они сами, совершавшие такие подвиги во имя Господа, не были изуверами? Аввакум, положивший начало новой литературе, не щадил себя, но не пощадил жену и детей. Он призывал ученицу свою Федосью выколоть себе глаза… Этого она не сделала, но и своего сына не пожалела. А если бы поменялись местами по произволу Божьему гонители и гонимые? «О, дайте этой Морозовой, дайте вдохновляющему ее, отсутствующему здесь Аввакуму власть, - повсюду зажглись бы костры, воздвиглись бы виселицы и плахи, рекой полилась бы кровь, и бездушные призраки приняли бы многую жертву. Аввакум, и не имея власти, находил возможность учить «лаею» и жезлом и стегал ремнем несогласных с ним в самой церкви. Что же бы сделал он на месте патриарха и тихого царя, доведенного до измора, выведенного из терпения упорством женщины, которую и он в челе всего московского общества, ценил и уважал…» (В.Гаршин).
Читать рассказы его о живописи лучше всего – благо сейчас есть возможноть! – рассматривая виртуальные картины.
 
Всеволод Михайлович Гаршин (1855 — 1888 г.г.) — русский писатель, художественный критик, автор известной сказки «Лягушка-путешественница». Ввел в литературу форму новеллы.