Злодеяние... без преступления

#фанфик

Поразительно, но туман, этот вечный спутник Лондона, коснулся и таких граней безумия лукавой мыслишки; в тот вечер, и был особенно густым. Он не просто висел в воздухе, а, казалось, просачивался сквозь стены моего дома на Бейкер-стрит, 221Б, принося с собой запахи сырой сажи и дешевого джина. Я оторвался от овсянки в 7 вечера и чтения «Таймс» и вопросительно поднял бровь. Ватсон отложил в сторону скрипку, оборвав мелодию на резком, диссонирующем аккорде
— Что-то не так, Холмс? — спросил он. — Вы отбивали стук при трапезе ложкой так, словно пытались распугать туман или призраков.
— Призраки, Ватсон, — я встал и подошел к окну, чуть машинально тронув свое чучелко для упражнений в бокс, всматриваясь в мутную пелёнку сумерек. — Эти поганцы из прошлого имеют неприятную привычку возвращаться. И сегодня, похоже, один из них снова решил попытаться возникнуть в самом сердце Лондона. Я только что получил телеграмму от инспектора Лестрейда. Он в панике. В Уайтчепеле снова пахнет кровью.
Мой напарник отложил лупу и разглядывание любопытных узоров трещин на сервизе Миссис Хадсон, что, наверное, застали ещё детство её прадеда. Его лицо, обычно столь добродушное, посерьезнело.
— Неужели... Джек Потрошитель?
— Именно так он это и называет. «Возвращение Потрошителя». Но я чую ложь за милю. И этот запах... он не тот.
Мы прибыли на место предполагаемого преступления — грязный тупик за пабом «Десять колоколов». Сцена была обставлена с пугающей театральностью. На булыжной мостовой мелом был обведен силуэт тела. Рядом лежала груда тряпья, пропитанного чем-то темно-красным. Вокруг суетились констебли, сдерживая небольшую, но крайне возбужденную толпу зевак. В центре этого хаоса стоял инспектор Лестрейд. Его котелок был сдвинут набок, а лицо было бледным как мел.
— Холмс! Слава богу! — воскликнул он, увидев нас. — Это кошмар! Он вернулся! Тот же почерк: перерезанное горло, вспоротый живот... Мы опоздали всего на несколько минут.
Я не стал его слушать, лишь, закурив трубку, опустился на одно колено рядом с «телом». Принюхался. Запах был резким, металлическим, но... слишком химическим. Я коснулся пальцем темной лужи на камнях и поднес его к свету газового фонаря. Жидкость была густой и липкой.
— Это не кровь, — спокойно произнес я, вытирая палец носовым платком. — Это смесь кармина и глицерина. Хорошая имитация, но, сказать откровенно, лишь для сцены, в дешевом театре. И обратите внимание на положение тела. Мелом обведен контур женщины, лежащей на спине. Но если бы ей действительно перерезали горло в таком тесном пространстве, брызги крови были бы повсюду — на стенах, на вывеске паба. Здесь же всё чисто.
Ватсон, изучающий злодеяние со мной, тоже встал и обвел взглядом тупик.
— А где констебль? Тот, что должен был патрулировать этот район? Он утверждает, что видел лишь тень и слышал крик? - отметил он.
Лестрейд кивнул.
— Да, констебль Уилкинс. Он новенький, очень исполнительный. Он клянется, что прибежал на крик и нашел всё именно так.
— Не нравится мне эта тень сомнения в ваших словах, которой вы не хотите верить, мой друг! Ватсон, — обратился я к помощнику. — Осмотрите «жертву». Только осторожно.
Тот склонился над тряпьем и через мгновение выпрямился с удивленным видом.
— Шерлок... Это... манекен, и не сойти мне с места, если я ошибаюсь! Очень грубо сделанная кукла из мешковины и соломы.
Лестрейд побледнел еще сильнее.
— Но зачем?.. Кто?.. - сыпал он вопросами, словно не начальник отделения полиции, а красна девица при первом кавалере.
— Кто? — я усмехнулся. — Тот, кому это выгодно. Тот, кто хочет получить медаль за поимку самого известного убийцы в истории. Тот, кто хочет стать героем и получить повышение из отдела патрулирования в отдел уголовного розыска.
Дальнейшее расследование, при столь изобличающих данных, заняло у меня только и ровно три дня. Я не гонялся за призраком по ночному Лондону. А наблюдал за одним конкретным человеком, что сам навёл на себя подозрение своим нарочито прилежным алиби: констеблем Артуром Уилкинсом.
Мои выводы были просты и безупречны. Констебль Уилкинс был одержим легендой о Джеке Потрошителе. Об этом свидетельствует кусочек романа об этом душегубе, который я заметил в кармане его формы, наверное, даже краля время у службы, он изучал все отчеты Скотланд-Ярда за 1888 год с маниакальной тщательностью, заучивал каждый поворот в Уайтчепеле. Но его одержимость приняла странную форму. Он не хотел "быть" Потрошителем. Он хотел его "победить".
Через агентуру я проследил за его распорядком дня. Днем он патрулировал улицы. Ночью он не спал, один и тот же промежуток, с часу до трех (вот отчего не выспался тогда и устало-раздражённо зыркал красноваьыми глазами). В это время Артур следил, за женщинами определенного типа: пьяными прачками, проститутками с усталым взглядом — теми, кто подходил под классический портрет жертвы Потрошителя из старых дел.
Он не трогал их ни в плане покушения на их честь, ни для ограбления, ни просто для побоев. О нет!
Его метод был дьявольски изощренным и абсолютно безопасным для него самого, но губительным для его карьеры и морали. Он следовал за ними по пятам до самых темных подворотен. А затем... Если можно так выразиться, Артур совершал преступление сам с собой.
Он брал свой служебный свисток и дул в него один короткий и один длинный сигнал — имитация полицейского вызова о помощи или нападения. Затем он прятался в тени и имитировал звуки борьбы: глухой удар о стену (вероятно, бил кулаком по собственной ладони), сдавленный хрип (он душил сам себя шарфом). После этого он быстро подбегал к заранее подготовленному месту, где лежал его жуткий манекен и плошка с имитацией крови.
Он создавал идеальную картину преступления без единой жертвы. А затем он «находил» её сам или вызывал коллегу по рации (которую предусмотрительно оставлял включенной неподалеку), прибывал на место первым и разыгрывал сцену потрясения и героического рвения найти убийцу.
Он играл в игру с полицией, с прессой и с самим собой. Он создавал фантомного злодея, чтобы самому стать спасителем Лондона.
На четвертый день я пригласил Лестрейда и самого констебля Уилкинса к нам на Бейкер-стрит под предлогом дачи показаний по другому мелкому делу о краже.
Уилкинс вошел в гостиную с гордо поднятой головой. В его глазах горел лихорадочный огонь человека, уверенного в своей гениальности.
— Констебль Уилкинс, — начал я без предисловий, как только он сел в кресло у камина. — Вы проявили похвальное усердие в последние недели.
Уилкинс напрягся, но попытался сохранить невозмутимый вид.
— Благодарю вас, мистер Холмс. Я лишь выполняю свой долг перед городом.
— Ваш долг? Или вашу одержимость? Вы ведь читали отчеты 1888 года? Знали их наизусть?
Он сглотнул.
— Каждый детектив должен знать историю своего ремесла.
— Вы не детектив. Пока что вы лишь констебль патрульной службы. И вы очень хотите им стать, не так ли? Получить повышение? Стать знаменитым? Остановить того, кого не могли остановить лучшие умы Скотланд-Ярда тридцать лет назад?
Уилкинс вскочил на ноги.
— Это абсурд! Вы не можете...
Я поднял руку, останавливая его.
— Сядьте. И давайте я расскажу вам, как вы это делали. Вы выбирали жертву из тех, кого никто не будет искать с особым рвением. Вы следили за ней до безлюдного места. Затем вы создавали звуковую иллюзию нападения: свисток для привлечения внимания к месту будущего «преступления», звуки борьбы... А потом вы подбегали к своему манекену, который приносили с собой в большой сумке для противогаза или прятали заранее. Вы поливали его смесью кармина из фляжки...
Лицо Уилкинса стало белым как полотно.
— Это... это невозможно...
— И самое главное, — продолжил я тихо, но твердо. — Вы ни разу не ошиблись в деталях именно потому, что "не было" никаких подробностей настоящего преступления. Не было настоящей крови, которая ведет себя непредсказуемо. Не было настоящего трупа со своей анатомией и сопротивлением. Вы ставили пьесу по готовому сценарию столетней давности. Ваша игра была безупречной... пока вы не забыли одну простую вещь: запах настоящей смерти ни с чем не спутаешь.
В комнате повисла тяжелая тишина. Лестрейд смотрел на констебля с ужасом и разочарованием человека, чей мир только что рухнул.
Уилкинс рухнул обратно в кресло и закрыл лицо руками. Его плечи затряслись от беззвучных рыданий.
Когда они ушли — Лестрейд уводил своего подчиненного под руку как преступника — мы с Ватсоном остались одни у догорающего камина.
Ватсон долго молчал, глядя на огонь.
— Холмс... Это ужасно... Но никто не пострадал физически...
— Физически — нет, мой дорогой друг, — ответил я, набивая трубку табаком. — Но морально... Морально этот человек мертв для общества так же верно, как если бы он действительно убил дюжину женщин из своего безумного желания стать героем. Он предал доверие граждан, которые думали, что защищены законом. Он превратил трагедию прошлого в дешевый фарс ради личной выгоды: славы и продвижения по службе.
Я зажег спичку и прикурил. Огонек на мгновение осветил мое задумчивое лицо.
— Величайшее зло часто рождается не из жажды крови или разрушения, а из самой банальной человеческой слабости — тщеславия. Констебль Уилкинс хотел стать легендой настолько сильно, что решил создать её сам, забыв о том, что истинный героизм заключается не в блеске медалей на груди, а в тихом ежедневном долге перед ближним своим. Его игра была раскрыта не потому, что он был плохим актером или глупым человеком. А потому что любая ложь, какой бы искусной она ни была, всегда рассыпается при столкновении с холодной логикой реальности.
Ватсон вздохнул и снова взялся за свою газету.
— Пожалуй, я выпишу для вас новый сборник логических задачек из «Стрэнда». Чтобы отвлечься от таких мрачных дел.
Я лишь хмыкнул в ответ и выпустил колечко дыма к потолку. Мораль этого дела была проста: нельзя играть жизнями других людей даже в воображении ради возвышения собственного «я». За каждое такое представление приходится платить самую высокую цену — потерей чести и человеческого достоинства.
А туман за окном всё сгущался, пряча город до самого утра.