3 Невероятный вечер

Один невероятный день
из жизни бывшего пенсионера
Фёдора Степаныча.

3.Невероятный вечер.

Степанычу снился сон. Будто он стоит у своего дома и видит как на Татьянином огороде, в Татьяниных грядках копается Марфа. Её пышные юбки взлетали от порывов ветра, но при этом почему то не оголялись её ноги. Во двор вошёл Иван Иваныч, он катил рядом с собой велосипед, на котором стоял огромный  сундук с замком.

- Интересно, - подумал Степаныч, - Почему сундук не падает. Вроде никак не закреплён.

А Иван Иваныч вдруг неожиданно начал кричать:

- Марфа! Старая ты расщеколда. Я же просил тебя побыть на связи. У меня пересмена, я занят.

Степаныч проснулся. Долго соображал - во сне он слышал этот крик или наяву. Дверь распахнулась и в комнату вместе с Иваном Иванычем проник женский визг:

- Иван Иваныч, я буду вынуждена обратиться в согласительную комиссию, я не намерена больше терпеть ваши оскорбления, тем более, что вы намного старше меня.

Иван Иваныч поморщился и закрыл дверь. Степаныч сел на кровати.

- Случилось что?

- Марфа проспала сеанс связи. Со мной связались по аварийному каналу, поэтому подробностей не знаю, но по моему - отскок. Везунчик ты, Фёдор Степаныч.

- Почему везунчик? - Степаныч встал с кровати.

- Сейчас дома будешь, - улыбнулся Иван Иваныч, - Поднимайтесь наверх.

И пошёл вверх по лестнице, на второй этаж. Степаныч стремительно сунул ноги в кроссовки и, смяв задники, помчался следом, шоркая по полу спадающей обувью.

- А где катаклизм намечается? - Степаныч спотыкаясь поднимался по лестнице, - У нас? В России?

- Не знаю пока, Фёдор Степаныч, - Иван Иваныч растворился в полумраке второго этажа, - Тебе то лучше знать, ты же телевизор смотришь.

- Да что там такого, - Степаныч начал вспоминать, что говорили вчера вечером в  "Вестях", - Олимпиада скоро. Потом европейцы, будь они неладны, собираются в Сочи приехать. Может они чего затеяли?

Но Иван Иваныч не отвечал, лишь какая то тень шевелилась в углу комнаты.
В полутьме комнаты что то свистело и щёлкало. Мигали разноцветные лампочки.

- Ну чисто «Солярис», - сказал про себя Степаныч, - Не хватает только двери, которая шипит и раздвигается.

- Осторожно, Фёдор Степаныч, - откуда-то из темноты раздался голос Ивана Иваныча, - Перед вами кресло, не споткнитесь. Садитесь в него.

Степаныч нащупал перед собой спинку кресла, осторожно обошёл его и опустился в мягкое ложе. Оно было какое то глубокое и очень удобное.

- Надо же, - прошептал Степаныч, - Как будто мерку с моего седалища снимали.

- На каждом подлокотнике есть ручка с клавишей, - опять раздался голос Ивана Иваныча, - Я сейчас надену на вас шлем, а вы возьмитесь руками за эти ручки и одновременно надавите обе клавиши.

Степаныч пошарил по  подлокотникам. Нащупал вертикальные ручки и рычажки на них.

- Как сцепление и тормоз на отцовом мотоцикле, - подумал он.

- Потом, не отпуская клавиш,- продолжал голос из тьмы, - Представляйте, что вы находитесь дома. И в своём воображении внимательно рассматривайте домашние предметы не упуская мелочей. Различные сколы, трещины, царапины. Всё понятно?

- Чего тут непонятного, - произнёс неожиданно охрипшим голосом Степаныч, - А больно не будет?

- Фёдор Степаныч, не до шуток, - раздражённо сказал Иван Иваныч, - Сосредоточтесь.

На голову опустился шлем. Вернее не шлем, а какой то колпак. Он закрыл полностью лицо и коснулся плеч. На удивление внутри колпака дышалось легко. Воздух был свежий и прохладный. Внезапно в ушах раздался металлический голос:

- Нажимаем клавиши и начинаем представлять.

Степаныч придавил оба рычажка и представил себя в своей комнате, где он вырос и где жил с Аллой, пока не умер отец. Он якобы сидел на диване, а напротив, на стене висела бумажная афиша фильма "Иван Васильевич меняет профессию". Её подарил на свадьбу Степанычу и Алле киномеханик Колька, по кличке "Комар". Там, на свадьбе, Федор и услышал, что скоро Колька привезёт новую кинокомедию, которую ему обещал на один вечер знакомый киномеханик из районного дома культуры. На афише были изображены смотрящие друг другу в глаза царь Иван Грозный и управдом Бунша. Алла её в тот же день вечером приколола к стене и так она провисела весь срок отсидки Степаныча.

Эту афишу Степаныч до сих пор хранил. Как память о том роковом дне когда он неаккуратно отстоял честь Аллы, за что и отсидел потом полтора года. Сейчас она лежала, аккуратно сложенная, в какой то книге, Степаныч уже и не помнил в какой.

- Чем чёрт не шутит, - шептал про себя Степаныч, прижимая рычажки на ручках сильнее и сильнее, - Авось и в зону не попаду.

Он почему то был уверен, что сейчас он попадёт именно в тот роковой день и тогда уже он приложит все усилия, что бы избежать конфликта с директором. На крайний случай, просто не пойдёт в кино.

Вдруг по телу пробежала молния и не стало ног. Степаныч изо всех сил пытался пошевелить ногами, но их не было, хотя сознание было ясным.

- Электрический стул! - блеснуло в мозгу у Степаныча,- Обманули!

- Сволочи, вы что делаете, - заорал он, бросил давить рычажки на ручках и хотел было снять шлем, но вдруг увидел перед собой... Аллу Пугачёву. Она в джинсовой куртке, подперев подбородок кулаком внимательно смотрела ему в лицо. Поражённый Степаныч было подумал, что это оборотень Иван Иваныч принял облик примадонны, но тут же увидел под Пугачёвой четыре крупных цифры - 1993.
- Календарь, - пробормотал Степаныч. Его Алла была фанаткой певицы и регулярно покупала любые её изображения, будь то какой-нибудь плакат, журнал или просто полиэтиленовый пакет.

Посмотрел на свои ноги. Ноги были на месте. На месте были и его старые кроссовки. Пошевелил ногами, шевелятся. Никаких неприятных ощущений. Отлегло. Огляделся. Он был дома, в большой комнате, куда они с Аллой перебрались после смерти отца, переселив мать в маленькую.
Вдруг в комнату вошла его жена Алла. Живая и здоровая.

- Выспался? Тормозок я уже собрала и переоденься. А эти твои старые трико и футболку я сожгу когда нибудь. Видеть их уже не могу.

И вышла. И уже из-за двери:

- Нормальная одежда на спинке стула висит.

- Та-ак, - начал потихоньку соображать Степаныч, - Походу нынче девяносто третий. И мне нужно куда то идти.

Степаныч встал с кровати.

- Умыться бы надо.

И пошёл на улицу, к рукомойнику.

Почему то не было никаких эмоций. Ни радости, что жива Алла, ни удовлетворения, что наконец то дома, хотя непонятно когда, ни какой то тревоги от того, что впереди какая то неизвестная неопределённость. Состояние было обычным, спокойным, как будто и не было ни Ивана Иваныча, с его экспериментом, ни Марфы, ни загадочного подвала на Шеферовой мельнице, а сам Степаныч как будто и из дома никуда не выходил. Было только непонятно, что там сейчас будет за порогом дома.

По дороге заглянул в маленькую комнату. На неразобранной кровати мирно сопела мать в домашнем халате.

- Правильно, - подумал Степаныч, - В девяносто третьем матери  ещё и семидесяти не было.

И тут в голове сверкнула мысль - в девяносто третьем весной закрыли завод, а сейчас должен быть конец августа. После закрытия Степаныч целый год перебивался случайными заработками. Куда это Алла собрала ему тормозок на ночь глядя?

Вышел на улицу. Рукомойник висел на своём месте. На столбике над тумбочкой с тазиком. Ополоснул лицо, глянул в маленькое зеркальце, что было прикреплёно к столбику над рукомойником и ошалел.
В зеркале был он, но не он, вернее не такой. Исчезла седина, исчезли морщины. На Степаныча глядел тот Фёдор, из девяносто третьего, когда ему было всего сорок лет.

- Охренеть, - оторопел Степаныч, но тут же пришёл в себя - Чему охреневать - то. Соответствую времени.

- Ты ещё не переоделся, - подошла сзади Алла, - Смотри, опять опоздаешь. Вот выгонит тебя Чёрных с работы, что делать будем? Где ты такую работу в деревне найдёшь. Ольге ещё два года учиться, давай шевелись. Вон Колька уже из двора вышел.

Степаныч глянул в сторону калитки. С той стороны показалась голова соседа Николая.

- Эй, сосед, на работу то идёшь?

- Сейчас, Коль, - Степаныч помчался в дом, вытирая мокрыми руками лицо, - Я мигом.

Натягивая на себя джинсы и футболку, которые висели на спинке стула, Степаныч пытался упорядочить свои беспорядочно скачущие  мысли. Черных - это Виктор Георгиевич, начальник его смены, который уехал в город сразу после закрытия завода. Значит завод работает и Черных никуда не уезжал.

- Ну это же здорово! - чуть не заорал на всю комнату Степаныч. На всякий случай, накинул на себя ещё куртку от спортивного костюма, схватил со стола пакет с обедом, что ему приготовила Алла и выскочил на улицу.

- Я ушёл, - крикнул жене Степаныч и помчался к калитке.

Колька стоял на дороге ожидая соседа.

- Представляешь, - начал он светскую беседу, - Моя сегодня меня старым каторжником назвала. Вот сучка! По моему я ещё далеко не старый.

- Чего это она тебя так? - поддержал беседу Степаныч.

- Хрен её знает. Все время просто каторжником называла, а сегодня вдруг старым назвала.

- А чего это она тебя вообще каторжником называет? - насторожился Степаныч.

- Да это ещё с тех пор как я за драку с директором отсидел, - вздохнул Николай, - Этот директор уже хрен знает где, а я до сих пор в каторжниках числюсь.

У Степаныча отвисла челюсть.

- Ты! За драку? С директором?

О! - обиженно воскликгул Николай, - Что то с памятью моей стало? Я между прочим из-за твоей Алки пострадал.

- Да нет, что ты, помню, - ответил растерянно Степаныч.

Колька надулся. Какое то время шли молча.

"Надо же, - подумал Степаныч, - Значит это не только с заводом несостыковка. Наверняка жизнь в моём прошлом сильно изменилась. И это всё благодаря Ивану Иванычу преподобному?

- Коль, а кто у нас в стране сейчас главный правитель? - спросил осторожно Степаныч.

Николай подозрительно глянул на него, ожидая подвоха.

- Ну, это, Юрий Владимирович же, вроде.

Степаныч чуть не споткнулся, лихорадочно сопоставляя в голове имя Юрий Владимирович с известными ему фамилиями. Но на ум приходила только одна.

- Никулин, что ли?

Николай усмехнулся.

- Ха, прикол. А точно, Никулин же тоже Юрий Владимирович, но ему и президентом «Белого Попугая» неплохо, нафига ему президент СССР.

Степаныч медленно переваривал информацию, что ему выдавал Николай. Юрий Владимирович! Неужели Андропов, вспомнил он подходящую  фамилию. Президент СССР? Хотелось засыпать Кольку вопросами, но Степаныч как то опасался, ведь не поймёт, подумает, что дурачусь, а рассказать ему где Степаныч был сегодня в середине дня или утром - не поверит, примет за сумасшедшего.

- А где сейчас Горбачёв, - ещё осторожней спросил Степаныч.

- Какой Горбачёв, - удивился Николай.

- Ну этот, член Политбюро который.

- О, вспомнил, - удивился Николай, - Политбюро уж десять лет как нету, а я их и тогда по фамилиям не знал, а сейчас тем более. А чего это тебя на политику потянуло? Да и вообще, ты как будто не выспамшись. Алка с кровати  отселила, что ли?

Николай явно пытался уязвить Степаныча в отместку за его плохую, как ему казалось, память.

- Да ну тебя, - поморщился Степаныч.

- Ты лучше вспомнил бы, что у тебя вчера подшипник на шпинделе загремел, - Николай поднял вверх указательный палец, - Если слесаря днём не подсуетились, то пошлёт тебя Чёрных на всю ночь доски на улице перекладывать, вот тогда у тебя и политика из головы вылетит и Алка не понадобится, - продолжал язвить Николай.

Но Степаныч на Колькины язвы не реагировал и угрюмо молчал.
Они подошли к заводским воротам, на которых слегка покачивалась на пружинах фигура муравья.

- Кстати, а ты знаешь почему на ворота муравья прибабахали? - спросил Николай.

- Почему? - машинально ответил Степаныч, хотя историю появления на воротах этого муравья он знал во всех подробностях.

- Потому, что название завода «Форант», это двойное слово. «Фор» - это     по-английски «лес», а «Ант» - это «муравей», тоже по английски. Получается Форант - это лесной муравей, - блеснул эрудицией Николай и добавил, - Это мне бабушка рассказала.

Бабушкой называли на заводе Людмилу Степановну, главного технолога. Лет ей было уже столько, что страшно было сказать, но она упорно тянула лямку на заводе и уходить на пенсию категорически отказывалась.

У проходной уже никого не было, до начала смены оставалось буквально несколько минут. Внутри проходной дорогу преграждал турникет, а за окном, в дежурке сидел толстый охранник и пил чай из гранёного стакана.
Степаныч узнал охранника. Это был Вовка Поляков, ужасно вредный мужик, работающий в охране завода с самого его начала. Николай толкнул турникет, но он был заблокирован.

- Поляков, открывай калитку, - крикнул Николай.

- Пропуск предъяви, - отозвался охранник не отрываясь от стакана.

- Какой пропуск, - Николай был готов испепелить его взглядом, - Ты мне его выдавал?

- Бес сказал без пропуска никого не впускать, - невозмутимо ответил Поляков продолжая прихлёбывать чай.

- Что, опять украли что то? - вклинился в разговор Степаныч.

- Да ну его, - буркнул Николай и перепрыгнул турникет. Степаныч последовал за ним и они быстрым шагом помчались в цех.

- Я Бесу всё доложу, - крикнул им вслед Поляков не вставая со стула.

- Да хоть дьяволу самому, - ответил Николай.

Бес это был начальник заводской охраны по фамилии Беспалов, бывший милиционер на пенсии. Очень суровый с виду, но с удивительно покладистым характером, совсем не вяжущимся с его обликом.

Всё ведомство Беспалова состояло из четырёх охранников, дырявого забора и нескольких собак, привязанный к забору у каждой дырки, которых подкармливали охранники,  и некоторые рабочие которые пользовались этими дырками для нелегального выноса с завода штакетника, досок, обрезков мебельного щита и других необходимых в домашнем хозяйстве вещей, которые в товарном количестве были разбросаны по всей территории деревообрабатывающего завода с импортным названием «Форант».

Каждый раз после обнаружения очередной пропажи, Беспалов проводил внеочередной инструктаж охранникам, заставляя их требовать предъявления пропуска при входе и выходе, хотя прекрасно знал, что пропусков не было у половины заводских работяг по причине постоянного отсутствия бланков в отделе кадров.

У Степаныча пропуск был, но он лежал где то дома, за ненадобностью, ибо в промежутках между пропажами продукции на проходной пропуск не спрашивали, а в короткий период усиления охраны можно было перелезть через турникет, предварительно высказав охраннику всё, что о нём он думал на данный момент, на что охранники совершенно не реагировали.

Проходя по цеху в раздевалку, Степаныч подошёл к своему станку. Его сменщик, по фамилии Симонов, лениво сметал щёткой стружку со станка.

- И воздухом продуть не забудь, - сделал замечание сменщику Степаныч, - А то вечно мне приходится смену начинать с уборки. Подшипник поменяли?

- Работает, - раздражённо ответил Симонов, не глядя на Степаныча.

- Ну, блин, - выругался Степаныч, - Дал же бог сменщика. Клещами слова не вытянуть.

- Сам дурак, - ответил Симонов, не поднимая головы.

Но Степаныч его уже не слышал. Он мчался в раздевалку довольный, что не придётся всю смену таскать тяжеленные доски на лесобирже. Так называли на заводе склад пиломатериала. А смены на «Форанте» были длинные. По двенадцать часов, но всего четыре дня. Затем следовали четыре длинных выходных и снова четыре смены, но уже в день. Очень хороший график работы. Поэтому и текучки на заводе почти не было. Деревенские, кто работал в совхозе, возмущались такой несправедливости,
- Четыре выходных! Они всего три дня в неделю работают, что ли? За такие деньжищи?
На что заводские работяги только многозначительно улыбались.