Баллада о Юре и кассации песня в стиле ска

Юра шагал в суд, как на заставу — спина прямая,
Думал: «Сейчас им всё разложу, по полочкам, по статьям».
А там судья листает кодекс, будто меню в кабаке,
И бьёт молотком — но не по столу, а по стакану в руке.
Прокурор глядит в папку: «У нас всё чётко, тут написано чёрным»,
А в папке — не факты, а воздух, да глянец с пустым узором.
ПФ сидит, как сухарь, и шепчет: «Пенсия — миф, забудь,
Ты не рабочий, не служащий — ты, брат, наёмник, вот суть!»
Юра сжал кулаки, но смолчал, только зубы скрипнули в такт,
И в сердце засело: «Какого хрена я здесь, если это всё — блеф, а не факт?»

Ой, Юра, Юра, питерская кассация,
Система смеётся, и это не импровизация.
«Ты ел кашу? Значит, наёмник!» — вот их главный довод,
А справедливость где-то застряла в бюрократическом проходе.
Судья зевнул, прокурор ухмыльнулся в ус,
Юра подумал: «Ну и хер с ним, я всё равно не сдамся, пусть».

«Я присягу давал! Я под пули шёл!» — Юра кричит, как в атаку,
А судья кивает: «Эмоции, гражданин, это не валюта».
Представитель ПФ монотонно бубнит, как робот без души:
«В документах — "служба", а в законе — "труд". Где "труд", покажи?»
И вывод летит, как пуля, точный и злой, как приговор:
«Граница — это линия, а за линию платят — таков разговор!»
Юра смотрит на герб, на портреты, на зал, где смеются в голос,
И понимает: тут не закон торжествует, а абсурд, как колосс.
Плюнул в угол, не глядя: «И какого ж хера я тогда,
Мать вашу, родине служил, если в ответ — одна ***та?»

Ой, Юра, Юра, питерская кассация,
Система смеётся, и это не импровизация.
«Ты ел кашу? Значит, наёмник!» — вот их главный довод,
А справедливость где-то застряла в бюрократическом проходе.
***ня всё это, Юра, но ты не вешай нос —
Твой стаж не вычеркнут, даже если в законе засос.

А он ведь не за миллионы, не за золото и не за славу,
Он просто хотел, чтоб годы, что он Родине отдал,
Засчитали как стаж, как труд, как право на тихий закат,
А ему в ответ: «Ты не "все", ты — наёмник, таков расклад».
И молоток стучит, как сердце, сбившееся с ритма в груди,
«Отказать!» — и зал аплодирует, будто это финал впереди.
Юра сжал зубы и тихо сказал: «Вы все — пидарасы,
Если стаж моей жизни — это просто бумажные трассы».

Теперь кассация летит, как снаряд, сквозь канцелярии и коридоры,
Ссылается на Конституцию, на практику, на все возможные опоры.
Но бумага летит, а система стоит, как бетонная стена,
И кажется, что правда — это роскошь, что ей здесь не нужна.
Юра пишет: «Я не контрактник, я — офицер, я служил,
А вы мне тычете в лицо строчками, что смысл свой давно утратили».
И подпись внизу, и дата, и конверт, и снова вперёд,
Потому что если не бороться — то кто тогда правду найдёт?
Он дописал: «И похуй мне на ваши статьи и отказы,
Мой стаж — это кровь, а не строчки, и вы — просто заразы».

Ой, Юра, Юра, питерская кассация,
Система смеётся, но это не финальная станция.
«Ты ел кашу? Значит, наёмник!» — пусть кричат эти стены,
А Юра идёт вперёд, сквозь отказы и сквозь сомнения.
Он знает: правда — как ***, её не спрячешь в карман,
И если надо — он дойдёт до самого суда, до самого дна.

Музыка стихла. Остался только ветер в проводах.
Юра вышел из здания, закурил.
В небе — ни облака, ни птиц.
И только в кармане — конверт с отказом,
Да в голове — одна мысль:
«Стаж — это не цифры. Стаж — это жизнь.
И никто не вправе её стирать.
Даже если вся система —
огромное, конченое, бюрократическое …»
Он не договорил.
Махнул рукой.
И шагнул вперёд —
всё так же прямо, как в первый раз.