Эмма

Зима в Швейцарию пришла рано. Октябрь ещё не кончился, а Цюрих уже затянуло туманом с Лиммата, и каменные дома пахли сыростью, как подвалы. Маркиз Артур де Маре, купивший замок неподалёку, всё никак не мог привыкнуть к этой стране — к её добропорядочности, к тяжёлым обедам, к тому, что женщины здесь смотрели на мужчин оценивающе и спокойно, без игры.

Эмма фон Регенсбург смотрела иначе.

Он встретил её на балу у бургомистра. Она говорила о пустяках — о скуке добродетельных жён, о неловкости местных танцев. Артур заметил, что она приехала в сопровождении мужчины, который держался поодаль и, кажется, не собирался ей мешать. Кто он — брат, кузен, покровитель — маркиз не знал и не думал об этом. Ему было довольно того, что она сама подошла к нему.

— Вы тоже скучаете, маркиз? — спросила она, чуть склонив голову.

Ей было двадцать девять, и она уже научилась не торопиться. Артуру же — под сорок, и, казалось, он научился всему, но её взгляд почему-то заставил его забыть о возрасте, о положении, о том, что он вообще когда-то что-то умел.

Их первая встреча ничего не предвещала, кроме мимолётной интриги. Но через неделю они снова оказались в одном доме, потом в другом. Эмма не искала его, но и не избегала. Она появлялась там, где он бывал, смеялась с ним, держала бокал так, что он не мог отвести взгляда от её пальцев, и уходила первой, когда разговор становился слишком долгим.

Артур чувствовал, что его втягивают в игру, но не понимал правил. Он привык к ясности: если женщина отвечает на интерес — значит, будет продолжение. Эмма давала ровно столько, чтобы он не ушёл, и не больше.

Однажды вечером, когда он уже решил, что всё это пустое, она сама подошла к нему на набережной, взяла под руку и сказала:
— Я сняла дом у озера. Поехали.

Они поехали. Он запомнил эту ночь навсегда. Она не обещала ему ничего, не говорила о чувствах, но каким-то образом он проснулся на рассвете с ощущением, что перестал принадлежать себе. Эмма сидела у окна, закутанная в простыню, и смотрела на серую воду.

— Ты должен знать, — сказала она, не оборачиваясь. — Я замужем.

Он молчал так долго, что она наконец повернулась. В её лице не было ни вызова, ни раскаяния — только спокойное ожидание.

— А я думал... — начал он и осекся. Думал он о многом, но ни одно из предположений не включало мужа.

— Не делай такое лицо, Артур, — она улыбнулась. — Всё не так страшно.

Он хотел спросить, кто он, где он, почему она здесь, но вместо этого услышал собственный голос:
— Это не имеет значения.

Сказать правду он не мог: правда заключалась в том, что ему было всё равно. Она сидела у окна, и он хотел, чтобы она осталась, чтобы посмотрела на него так же, как смотрела в темноте несколько часов назад. Она, словно услышав, протянула руку.

Эмма оказалась права. Страшное началось позже.

Она не требовала от него ничего, кроме того, что он сам готов был дать. А дать он хотел всё. Она говорила о муже — не жалуясь, скорее забавляясь, — о том, что тот скуп, равнодушен, вечно занят соляными рудниками в Зальцбурге. Артур впервые в жизни почувствовал желание сделать так, чтобы она никогда больше ни о чём не просила. Он дарил ей жемчуг; она принимала его спокойно, как раньше принимала цветы, и на три дня уехала в Берн, оставив записку: «Не ищи. Я скоро вернусь».

Он искал. Он не спал, посылал гонцов, выходил на улицу и бродил по набережной, всматриваясь в экипажи. Когда она вернулась, он был зол, но она вошла без стука, стряхнула снег с манто и сказала:
— Ты слишком серьёзен. Это всего лишь три дня.

В ту ночь он держал её так, словно она могла исчезнуть в любую минуту. А после, когда она уснула, он лежал с открытыми глазами и понимал, что эти три дня, проведённые неизвестно где, показались ему длиннее всей предыдущей жизни.

Она исчезала снова и снова. Каждый раз — с той же лёгкостью, с той же беспечностью, которая вначале казалась ему частью её обаяния, а теперь превратилась в пытку. Он писал ей письма, полные отчаяния; она обычно не отвечала. Деньги уходили на платья, на поездки, на то, чтобы она улыбнулась, чтобы задержалась на лишний час, чтобы, уезжая, пообещала скоро вернуться.

В посланиях он клялся, что её улыбка стоит всех земных благ. Он писал, что постель огромна и холодна без неё, что он закрывает глаза и чувствует её дыхание. Он умолял сказать, когда она будет его навсегда.

В последнем письме он признался, что продал последние владения, чтобы подарить ей маленькое шале в горах.

Письмо пролежало на её столе два дня. Эмма прочла его вечером, перед зеркалом, расчёсывая волосы. Она знала, что он разорён, и чувствовала — впервые, может быть, — лёгкое, почти незаметное сожаление. Не потому, что любила его, а потому, что игрушки, которые ломаются, перестают радовать.

Она взяла щипцы, бросила письмо в камин и смотрела, как бумага чернеет, сворачивается, рассыпается. В её глазах отражалось пламя, но ничего, кроме пустоты, в них не было.

Она задула свечи и легла. Завтра она уедет. Куда — ещё не решила, но точно не к нему.

В другом конце Цюриха Артур де Маре сидел у окна, глядя на туманную улицу. Он не знал, что письмо сожжено, но уже догадывался, что ответа не будет. Он сидел неподвижно с пустым стаканом в руке и ждал рассвета, который, как он ещё надеялся, мог что-то изменить.

Он был разорён, оставлен и смешон. Но хуже всего было другое — он понимал, что, если бы она вошла сейчас, он отдал бы всё, что у него ещё оставалось: остаток гордости, остаток жизни, — только чтобы она села напротив, улыбнулась и сказала: «Какой же ты нетерпеливый».

Она не вошла. И он знал, что будет ждать её всю оставшуюся жизнь, потому что она сделала с ним то, чего не делал никто: заставила забыть, кто он есть, и оставила его с одним только знанием того, кем он стал без неё.

Никем.