Воспоминания из ж

«Воспоминания из ж….»
Автор Мичурин Данила
 

Мы лежали в тёплой и уютной кровати с моей невестой Олей. Смотрели в натяжной потолок новой квартиры, слушали мурчащие звуки нашего маленького котёнка по кличке Том. Я смотрел наверх, невольно вспоминая потрескавшуюся многолетнюю побелку, которая висела на паутине с её умершими хозяевами и засохшими комарами.
– Милый, чего ты молчишь? Расскажи мне что-нибудь.
– Что тебе рассказать?
– Как прошло твоё детство, например. А то мы уже с тобой год вместе живём, а я так и не видела твоих детских фотографий, и про свои юные годы ты мне тоже ничего не рассказываешь. Только пялишься периодически на этот странный плакат, который висит у нас на шкафу, а потом ходишь поникший.
– Ладно, расскажу. Только сначала пойду чай нам налью с вареньем.
Горячий эмалированный чайник предательски трясся в моих испуганных руках. Тепло тонкой струйкой разливалось по холодному стакану, маленькая чайная ложка утонула в клубничном варенье, на кухне раздражённо жужжал старенький холодильник, а на стене тикали китайские часы. На секунду все звуки пропали, и я начал слышать давно ушедшие родные голоса. Оля пришла на кухню и села напротив меня. Повернувшись к ней спиной, доставая печенье из кухонного ящика, я начал рассказывать ей всё, что помнил и что хотел старательно забыть. Моменты, которые хотелось сжечь навсегда. Не возвращаться, даже в мыслях.


***
Я замерзал. Прислонялся к обшарпанным стенам старого, немного покосившегося общежития и думал о том, как хорошо сейчас живут люди в доме напротив, где зажигались тусклые тёплые огоньки. В то время я не рассуждал на тему хорошей или плохой жизни. Мне казалось, что даже на красивых картинках с большими домами и дорогими машинами не так всё прекрасно, как там изображено. Это всё были сказки, придуманные взрослыми для того, чтобы не видеть действительности, происходящей вокруг.
В один из таких дней с неба сыпал мелкий противный снег, который прилипал к моей тоненькой шапочке и оттянутым вязанным рукавицам. Дул пронизывающий ветер, становилось ещё холоднее, чем обычно. Я забежал в открытый подъезд своего дома и пробежав три этажа, забрался почти в самое уютное место на Земле.
– Чердак?
– Да. Именно там я пережидал самые нелёгкие моменты. На чердаке каждая вещь была мне самой родной. Вот, например, в углу под шифером лежал плюшевый мишка с оторванной лапой, а под деревянным настилом игрушечный пистолет и кусок от лыжной палки, с которым я играл в мушкетёров. Так как друзей у меня не было, приходилось занимать себя как-то самостоятельно. Там же я любил ловить летучих мышей, искать голубиные гнёзда. А сколько раз на чердаке я рвал только что зашитую бабушкой куртку, и потом получал за свои шалости по ушам. Помню как-то было сильно холодно, и я решил спрятаться под самую крышу, где вдоль кирпичей проходили отопительные трубы, обмотанные стекловатой, о свойствах которой я тогда и не догадывался. Сквозь сон я трогал, что было под рукой, пытаясь согреться и укрыться от январского ветра, гуляющего по дырявой крыше. На утро я вернулся домой с красным разодранным от рук лицом, весь в слезах, в подранной о гвозди куртке. За свои похождения я тут же получил от своей мамы, спрятался под кроватью и больше никогда не трогал стекловату голыми руками.
***
Я долил горячей воды в свой стакан и продолжил рассказывать, пропустив два года своей жизни, в которых не было ничего интересного. Кроме смерти отца.

***
Прошло два года.
В город пришла одна из самых суровых зим в моей памяти. В ту самую зиму я встретил своего лучшего друга. Наша встреча произошла на чердаке возле выхода на крышу. Маленький больной озябший голубь топтался рядом со мной, ища безопасное тёплое место. Я оберегал его, как только мог. На чердаке скрипели открытые деревянные створки. Чёрные провода, тянувшиеся с крыши нашего дома, били по козырьку, сбивая наледь и не до конца вмёрзший в плотную ледяную массу первый снежок. Моя мама часто рассказывала мне потом, что мой отец умер именно в такую погоду. Эти воспоминания сопровождались унылой домашней обстановкой с засаленной рюмкой в руках и с какой-нибудь банкой солений, которая закручивала моя покойная бабка. Царствия ей Небесного!
Говорить эту фразу при упоминании умерших научила именно она. Вспоминая отца я обычно так не говорю. Знаю, что это неправильно, но ведь именно с его подачи я в первый раз попал в детский дом.
Боль и разлука сопровождала меня в тесных коридорах, наполненных детским несчастьем. Попасть туда при живых родителях очень досадно, учитывая тот факт, что я видел глаза ребят, которые никогда не видели свою маму. Всё это сквозило грустью из маленького зарешёченного окна, откуда постоянно выглядывали детские заплаканные лица в ожидании самого лучшего, что только может пожелать человек. Холодные стены, холодный завтрак, обед и ужин. Покрашенный забор из металлических труб, спиленные наполовину тополя. Покрышки от автомобилей, из которых была сделана импровизированная полоса препятствий. Деревянные полупрогнившие оконные рамы, где с внутренней стороны торчала вата и пластилин. Тут же трепыхался постоянно отклеивающийся от стёкол обыкновенный скотч. Детский дом, оставил своё неповторимое впечатление, если бы взрослые понимали, что там происходит на самом деле, они бы скорее всего пожалели, что сами родились на этот свет. В детском доме от нашего сторожа я узнал, что в России главное пережить февраль, а там уже как-нибудь можно справиться с тоской. И я ему верил, ведь он сам был бывшим воспитанником этого детского дома.
– Бедняжка, ты. Как ты там вообще жил? Что тебе ещё запомнилось? Ты если не хочешь, можешь не отвечать. Я пойму.
– Мне запомнился – сквозняк.
– Так, а на чердаке тоже сквозило. Или я что-то не так понимаю?
– Там был сквозняк, который мне шептал, что я самый свободный человек. Что я по-настоящему свободен от всех и от всего, что мешает жить.
– Но не в таких же условиях?
– У кого-то было ещё хуже, чем у меня.
***
Нам порой нечего было есть. Иногда от ненужности моего присутствия, меня часто выгоняли из дома, где я обычно слонялся по разбитым дорогам, подворотням, гаражам, маленьким кварталам пропитанных страхом и человеческим потом или просто забивался в своём укромном месте на чердаке. Бывало я засыпал возле отопительных труб около какого-нибудь многоэтажного дома, где из подвала пахло мышами и сыростью. Я никогда не думал, что этот запах станет для меня привычнее, чем аромат бабушкиных пирожков. Вообще бабушка была для меня самым дорогим человеком. Если бы не она, где бы я сейчас был – неизвестно. Она могла за меня сдвинуть горы, её теплые шершавые чуть грубые от работы руки, убаюкивали меня по ночам, когда поднималась высокая температура или, когда моей матери до меня не было дела. Моя бабушка не сказать, что святая, но по сравнению со многими людьми из моего детства, в тяжёлые минуты меня не бросала и не обманывала. Вечера с ней были самые тёплые и душевные. Если бы она могла в то время двигаться чуть лучше, я бы обязательно позвал её к себе на чердак, показал бы ей свои любимые игрушки среди бардака и хлама, загаженного птицами и соседями с нашего этажа.
– Знаешь, Оль…мне её не хватает. Не хватает ласки, не хватает того пухового платка у неё на голове, свисающего с поседевших волос. Не хватает её карамельных конфет, которыми угощала меня, когда приходила к нам в общежитие. Не хватает…
Моя бабушка жила в маленькой однокомнатной квартирке со своим сожителем и забрать меня к себе на постоянное проживание не могла. Её сожитель работал вахтовым методом. Когда он уезжал, она всегда приезжала за мной. А один раз не приехала, я ещё так возмущенно кричал вечером на мать, что это нечестно. Она же обещала. Это было как раз в мой день рождения. Я сидел на маленькой табуретке возле двери и прислушивался к звукам в коридоре. Я точно знал, как каждый сосед на нашем этаже ходит по стареньким скрипучим полам, поэтому спутать кого-либо, я просто не мог. Но в тот день я так и не услышал бабушкины тихие шаги.
Она умерла в мой день рождения…
Сожитель спешно уехал, прихватив часть её драгоценностей.
А квартиру через полгода пропила моя мать.
***
Через длительное время моих скитаний по саратовским улицам, по всей видимости, с чьей-то доброй подачи меня приметили добрые милиционеры. Они забрали меня в тёплое отделение, откуда спустя несколько часов передали маме, которую уже до этого поставили на учёт, но ещё не лишили родительских прав. Я чувствовал, что эта история обязательно повторится. В тот же вечер мамина компания глумилась надо мной и пила палённую водку, закусывая заветренной кабачковой икрой, при этом выдыхая дым от крепких сигарет в моё детское лицо. Я часто сидел, забившись под стол, ковырял этикетки от пустых пивных бутылок и клеил их на обратную сторону столешницы. К восьми годам свободного места для новых наклеек уже не осталось.
Практически каждый вечер пьяные мужики, которые приходили к маме, выгоняли меня за дверь. Я шарахался по узкому коридору, подглядывал в замочные скважины соседских дверей, затыкал уши, чтобы не слышать крики, вырывающиеся из комнаты, где я жил. На утро у матери на лице появлялись новые синяки, пальцы рук дрожали всё больше и больше.
Соседи молча глядели ей в след и отворачивались от неё, когда она заходила на кухню в сопровождении своих собутыльников и сомнительных подруг, которые периодически воровали у жильцов постиранную одежду, висящую в общей мойке над большими эмалированными тазами. Почти каждый день моя мама пила и веселилась, а есть было, по большому счёту, уже практически нечего. Холодильника у нас не было давно, отец оттащил его на металлолом, чтобы было на что выпить в очередной раз. На небольшой общей кухоньке, кишащей рыжими тараканами в углу длинного общего металлического стола, стояла грязная кастрюля, из которой торчал немытый погнутый половник в прилипших остатках когда-то вкусного и съедобного борща, приготовленного любимой мамочкой. Рядом с газовой плитой стояла небольшая тумбочка, на которой стояли цветочные горшки. Тут же над плитой сушились детские вещи, пелёнки и маленькие носочки. На белом потрескавшемся подоконнике лежали грязные вилки, бокалы, тарелки, покрывшиеся слоем пыли и жира. В одной из рюмок лежал мой брелок с человеком-пауком, который мне подарил бабушкин сожитель. Это был единственный подарок от него.
– Почему единственный?
– Не знаю. Мне кажется меня никто тогда не любил. Только бабушка.
***
К вечеру жизнь внутри дома играла новыми красками. Мне казалось, что именно тогда и начиналась настоящая жизнь, но когда я попадал в свою комнату, мне хотелось сбежать на чердак и никогда оттуда больше не выходить. Я уже знал, что такое смерть, но ещё не понимал до конца, что она из себя представляет и что можно умереть заживо и жить по наитию, не понимая, что вокруг тебя творится ужасное. В те тяжёлые дни я навсегда пообещал себе, что никогда не буду пить. Никогда и ни при каких условиях не притронусь к этой заразе, убивающей всё живое на свете. Мне не хочется умереть, как мой отец. Нет желания замёрзнуть на лавочке возле подъезда с разбитой бровью и бутылкой водки в руках, припорошенный снегом, чтобы потом какой-то прохожий, торопящийся на работу, нашёл меня и вызвал скорую помощь, а затем, с недовольным видом, проклиная всё на свете, потерял драгоценный день своей жизни на какого-то спившегося бедолагу. Благодаря отцу, я теперь не могу сидеть на той лавочке возле дома.
Не могу.
Когда был ребёнком, я частенько останавливался у простого бревна, зажатого между двух труб, будто у могилы. Я разглядывал надписи, вырезанные ножом, всматривался в силуэты маленьких древесных трещин, ища взглядом, что-либо похожее на папино лицо. Я не мог себе представить, как он мог замерзнуть, сидя на этом маленьком куске дерева. Мне всегда было интересно узнать, о чём он думал тогда. В момент свой смерти. Навряд ли обо мне.
Навряд ли.
– Кошмар какой-то! А расскажи про этот плакат, что висит у нас на шкафу. Это тебе случайно не отец подарил? А то смотрю там машинка красивая изображена.
– Нет, я сам вырезал эту картинку из журнала, который отыскал на мусорке возле дома. Я мечтал о такой жизни, где увижу такую машину в живую. А посмотри на фон. Там красивый двухэтажный домик, вдали синее море, а в небе парящие чайки. В детстве эта картинка была неким эталоном жизни. Теперь я храню этот плакат, как кусочек своей жизни. Помятый, слегка испачканный, но ещё по-прежнему красивый – кусочек жизни.
На мой шкаф в общежитии эту картинку прилепила именно моя бабушка. Она говорила, что я обязательно добьюсь всего чего пожелаю.
Бабуля искренне верила в меня.
***
Мой небольшой дом. Шторы были задёрнуты, едва уловимый свет виднелся с улицы, отражаясь от грязного снега, который лежал на проржавевшем отливе возле окна. За холодными гипсокартонными стенами в нашей комнате сидела мама. Она опять пила в компании своих постоянно меняющихся беспрерывно пьяных друзей. Дома горела пыльная лампочка, обнесённая слоями белой паутины, которая меня немножечко согревала в холодные грустные вечера.
Иногда я думал, что именно в такие особенные моменты дети становятся взрослыми.
Но чердак в то время заменял мне дом. Мороз был не так страшен, как мамины сожители и собутыльники.
Очень часто я выглядывал с крыши на свою узенькую улицу, где одиноко из снежных сугробов торчали унылые фонарные столбы. Проходящие мимо люди не замечали меня и того одинокого голубя, который уже считал меня своим другом. Мы были с ним очень похожи. По всей видимости, у него тоже не было смысла возвращаться домой, а может, он не знает, куда ему лететь и вот мы встретились. Голубь не отходил от меня ни на шаг, я называл его Гошей. Мы брели с ним вдоль края крыши недоверчиво оглядываясь по сторонам. Изредка с опаской я поглядывал вниз, чтобы никого не прибило висящими сосульками. В один из дней мои прогулки по крыше видимо кто-то приметил и обратился в милицию. Затем меня снова отправили в детдом. А потом мать, одумавшись и протрезвев, забрала меня назад, но после первой двойки по математике она разозлилась и выгнала меня из дома на мороз. Соседка тётя Маша позвонила, куда требуется в таких случаях, и за мной снова приехали узнаваемые милиционеры. Меня посадили в хорошо протопленный «бобик», в котором жалобно скулила служебная собака, а я совершенно спокойно хлюпал ногами по грязной лужице на полу, которая растекалась по автомобильному коврику, оставляя коричневый след. С небольшим замызганным рюкзачком и шелестящим пакетом я вернулся в не полюбившийся детский дом. Мне там никогда не нравилось, а вот в отделении милиции было очень уютно, а главное обо мне переживали все. Мне давали горячий крепкий чай, твёрдые сухари с изюмом и печеньки. Доев угощения, я спрыгивал с деревянного стола и бежал играться с овчаркой по кличке Ричи. Пока на меня собирали документы, я находился в абсолютном спокойствии и безопасности. Как только я слышал свою фамилию, мне тут же становилось не по себе. Руки тряслись, живот резко скручивало, на глазах наворачивались слёзы. И снова передо мной стелилась невыносимо долгая дорога в детдом.
Так было несколько раз. В один из дней я решил сбежать оттуда навсегда. Подговорив своих «товарищей по несчастью», я незаметно протиснулся в овальную дырку в свежеокрашенном заборе и снова выбрался в суровую реальность. За помощь в побеге я пообещал им пачку чипсов и три упаковки мятной жвачки, которая пользовалась особой популярностью среди взрослых. Они поверили мне, как нашей грозной воспитательнице с длинной палкой в руках. Честно сказать, мы боялись взрослых. Они были загнаны, от них веяло нечеловеческой злобой, равнодушием к жизни. Они смотрели в наши детские глаза и распространяли свой взрослый яд – яд безразличия. Мы боялись стать похожими на них. Но все мы мечтали поскорее вырасти и повзрослеть. Знал бы я о том, что меня ждало впереди, я бы вернулся в детство, несмотря на все сопутствующие трудности и проблемы, преследовавшие меня повсюду.
А тогда я просто замерзал, умирал от холода, и практически никому не было до меня абсолютно никакого дела. Я уже переставал чувствовать ноги, в голове слышался голос покойного отца, трезвой матери, которая сидела на качающейся табуретке и учила меня жизни. Когда мама не пила, она была настоящим ангелом. Моя бабушка в такие дни не беспокоилась за меня и спокойно отдавала на воспитание родителям. Но когда её не стало, мать начала употреблять алкоголь с удвоенной силой. Мне было больно на неё смотреть, она страдала от потери близкого человека, от пустоты зияющей внутри. Под куполом своих необузданных эмоций, она теряла самоконтроль, наполняя свою измученную душу литрами жгучей отравы, от которой страдала в первую очередь она сама.
Голоса в голове становились всё громче и громче, у меня появлялось странное желание вернуться обратно в детдом. Там я себя чувствовал в относительной безопасности, но одиночество скреблось неподстриженными ногтями детских рук и навевало ещё большую тоску по дому.
В многоэтажке напротив почти в каждом окне зажглись огоньки. Непонятная, слегка уловимая дымка от проезжавших машин и выхлопных газов витала вокруг, сладкий запах московских булочек тянул меня через дорогу в глубь рынка, где можно было поживиться свежей, как говорила бабушка «вкуснючей» выпечкой. Но сначала я забрал с чердака своего друга Гошу. Он сидел у меня на капюшоне. Из-за угла дома выскочила машина скорой помощи, он испугался и улетел куда-то в сторону покосившихся чёрных столбов, которые издалека напоминали кресты, увенчавшие когда-то Голгофу. Я остался совершенно один. Маленький в огромном суровом мире, где бросают детей, заставляя убегать их из детского дома в надежде на лучшую жизнь или лучшее стечение обстоятельств, благодаря которым всё обязательно наладится. Пускай и надо будет подождать этого чуда, но оно должно произойти, иначе всё, о чем говорили взрослые – грязная ложь, припудренная чем-то сладким, как бы скрывающим весь настоящий вкус, всю реальность этой невымышленной жизни.
От голода голоса в голове с каждым пройденным метром усиливались и были как наяву. Замечтавшись, я не заметил, как с крыши сорвалась небольшая сосулька и направилась прямиком вниз – ко мне.
Смерть прошла рядом со мной.
Если бы я умер в тот вечер, то эту историю никто и никогда бы не услышал.
Одна неравнодушная женщина, проезжавшая мимо моего дома, доставила меня в ближайшую больницу. Меня ожидала долгая тяжёлая операция. Оказывается, я пролежал на морозе больше двух часов. Ещё бы чуть-чуть и меня бы уже не стало. А так, только сильное обморожение. Скрюченные почерневшие пальцы ног пришлось удалить, мои маленькие промёрзшие ботиночки долго стояли в углу моей палаты. Я лежал и смотрел на них со слезами на глазах, мне было невыносимо больно. Я вспоминал свою маму, которая купила мне их с аванса, чтобы только меня не обижали в школе из-за того, что я не мог одеваться, как все остальные ребята. По щекам катились крошечные слёзы, сквозь сон я слышал, как моему лечащему врачу сообщили, что мать Димы Носкова умерла в своей крохотной комнатушке в простом неприметном общежитии на окраине города.
– Дима, как это произошло?
У Оли навернулись девичьи слёзы, и она закрыла лицо руками.
– …была слишком пьяна. Переборщила с количеством выпитого спиртного. Как мне рассказали потом спустя долгое время, что мама умерла во сне, захлебнувшись своими рвотными массами. Нашли её соседи на вторые сутки, когда её собутыльники отчаянно ломились в дверь и случайно сломали замок. А я в это время лежал в больнице, смотрел в окно и представлял, как скоро увижусь с мамой.

***
Мне было всего девять лет, когда я остался совершенно один. Все взрослые были заняты своими делами. Я часто вспоминаю тех ребят из детдома. Родителей, которые не уделяли должного внимания нам – детям. Я не виню своих родителей за то, что они пили, не обвиняю этот мир, что он слишком жесток по отношению к людям, я вообще не хочу сказать ничего плохого. Мне только хочется, чтобы каждое прожитое мгновение ценилось людьми, чтобы всех окружала любовь, с которой мы рано или поздно войдём в Царствие Небесное, о котором так часто говорила моя любимая бабушка. Суета, погоня за деньгами, зависимости, равнодушие – убивает детей. У людей сейчас столько злобы, что этого уже никто не замечает. Зло стало обыденностью.
– Оля, надеюсь наши дети с таким никогда не столкнутся. Никогда.

***
Лёжа в кровати, мы допили остывший чёрный чай, принесённый мною из кухни. Я поцеловал свою любимую в щёку, она крепко обняла меня и заплакала. На улице уже светало, многолетние тополя мелькали своими большими ветками возле нашего окна. Общежитие, где я жил было уже давно снесено, но память о детстве осталась в моей голове и на маленьком плакате, на котором была изображена жизнь совершенно непохожая на ту, с которой мне пришлось столкнуться.
– Чего ты не спишь? – ласково сказала мне Оля, и укрыла мои ноги тёплым одеялом, а я всё также смотрел в белый натяжной потолок и видел потрескавшуюся многолетнюю побелку, вспоминая своё непростое детство.