Солнце города С. Часть 7

Юрий Базыкин

Солнце города С.
Повесть
                ЛД

VII

Ольга попыталась встать. Она перекатилась на бок и приподнялась на локте. «Исполнилось», — страшным и весёлым проблеском мелькнула мысль. Женщина лежала в луже, отражавшей бесконечные россыпи созвездий. С онемевшим лицом, заплывшим глазом, она улыбалась.

«Теперь всё просто: встать и жить. Одной так одной. Нехорошо одной, но не всем же… И не одна я. Помню. Быть нужной, искать хорошее в каждом, улыбаться и любить всех… Нет, не всех… Начать с мамы… Завтра же зайду к ней. Куплю торт. Мы наговоримся, напьёмся чаю. Я постараюсь, чтобы она простила меня. Я так ей должна. Всё будет хорошо, мама.

Я напишу хорошее письмо Максиму. Я виновата. Он так надеялся… Он простит меня. Пусть ему повезёт, я помолюсь… И мне повезёт, я заслужу, я знаю как.

Он, тот, что для меня — он есть. Я знаю. Боже, как стыдно мне за то, что; я есть, за то, чем я была в своей нормальной, как у всех, жизни. Стыдно за моё молчаливое согласие и за каждое моё „да“.

Я встречу его. Осенью. В сентябре. Нечаянно. Мы будем бродить, взявшись за руки, среди клёнов. Мы будем слушать, как ложатся на воздух и плывут к земле тонкие листья. Вместе до скорых сумерек, до первых звёзд… Ведь повстречались же Лиза и Андрей. „Анри“…

Моей любви хватит на нас двоих, хватит надолго. Я сильная — я сделаю сильным и его. Не нужно ждать. Нужно быть. И всё придёт, всё сможется», — Ольга задышала полно, с наслаждением смакуя воздух ночных улиц, распахнутых форточек и бессонницу фонарей.

Она встала. Набухшая водой одежда зябко жалась к телу, тяжестью гнула к земле колени. Женщина пошарила в кармане плаща, выудила ключ и вошла в подъезд.

В почтовом ящике газета. По привычке Ольга ощупала её: нет ли письма? Их, писем, никогда не было. Газету она выписывала, чтобы хоть кто-то что-то ей приносил. Опытные пальцы вдруг угадали в складках газеты непривычную плотность. Женщина рывком за углы раскрыла газету. На пол вывалился пожелтевший, сложенный вчетверо лист бумаги. Ольга подхватила его, попыталась прочесть, но в унылом сиянии лампочки чернила, поблёкшие, изъеденные временем, были едва различимы.

Женщина вошла в лифт, нажала «девятку» и в несколько мгновений оказалась на своём этаже.

Дома она прямо в прихожей сбросила с себя всю одежду и пошла в душ. Там она долго млела, раскрывая каждую клеточку своего тела, послушным горячим струям.

В спальне стояла спёртая, угревшаяся за день духота. Ольга толкнула окно, и ночная прохлада, старой знакомой, бесцеремонно пролилась в комнату.

В спальне женщину всегда охватывало одиночество. Одна кровать, одна лампа на одном столе, одно окно с одной геранью, один платяной шкаф, один коврик у кровати с одной парой тапочек…

Всё, едва окрепшее в Ольге, оползло придуманным замком на песке. Хлипкие мостики надежд из прошлого в будущее обрывались, исчезали в пропасти настоящего. Память теряла тёплые краски кленовых крон, острые запахи листопада, влажных, почерневших стволов, пожатие его руки, его походку, его молчание…

Ольга включила лампу и, осторожно опуская разбитое за день тело, легла на кровать. Всё ушло. Она опять была одна. Женщина ощущала, как что-то в ней, неведомое ей самой, иссякло, кончилось. Весь день это питало её призрачные надежды, кутало бредовыми несбыточными фантазиями, давало сил глядеть в глаза Максиму и … кончилось.

Ольге виделись годы, полные скуки, безысходного одиночества в кругу близких и далёких людей.

Жизнь держит её в удобном русле «дом – работа – дом».

По выходным она берёт билет в последний ряд и смотрит кино про чужую красивую жизнь.

У подъезда она заранее достаёт ключи и мнёт газеты в ожидании писем.

Она покупает себе дешёвые розы и жадно заглядывает в глаза встречным мужчинам.

Она украдкой обшаривает верным глазом мужские руки в поисках обручального кольца.

Она кормит синий почтовый ящик у дома письмами и бесполезно ждёт в ответ открыток под Новый год.

Она без конца строчит к праздникам открытки давним знакомым, которые с трудом припоминают, кто же отправитель.

Она глушит себя работой, ищет её, чтобы забыть о вечерах, о выходных, об отпуске.

Она гасит усталостью любую постороннюю мыслишку о том, что есть и другая жизнь под солнцем, и забывается снами.

Она помнит все дни рождения и недолго сопротивляется, когда зовут на вечеринку.

На вечеринке она толкается и ждёт, что кто-нибудь пригласит танцевать, предложит проводить домой.

Она много и браво выпьет, станет хохотать, казаться доступной и свойской.

Она избегает витрин с болезненно яркими обложками детских книг, обходит стороной детские сады, чтобы не слышать слова «мама».

Она берёт на последние дорогущие кремы, делает маски, спасает шею, лицо и руки, прячет под краской паутинку седины.

Она сушит фигуру голоданием и диетами, юбками открывает коленки и раздражается немым укором в маминых глазах.

Она бродит в дождь, сама чинит гудящие краны и вкручивает перегоревшие лампочки.

Она покупает кокетливое тонкое кружево нижнего белья и загадочно, со значением улыбается продавщицам.

Годами она про запас держит в серванте бутылочку коньяка для случайного гостя.

Она перебирает фотографии прошлой жизни, воет в подушку по ночам и проводит вечера на пару с телевизором…

Ольга поднесла к лицу ветхий лист бумаги с ромашкой, процарапанной в уголке неверной рукой. Напрягая глаза, женщина принялась читать.

Это были стихи. Она разбирала слово за словом, и ей на миг почудилось, как вокруг затрепетали под ветром редкие кроны осин. На лицо Ольге легли прозрачные, ласковые тени, от стройных стволов едко пахнуло горечью.

Изысканный почерк незнакомой руки оплыл, растворился тысячами звонких солнц за перехлёстами танцующих ветвей, за тесной оградой обступивших деревьев. Путаясь в подоле платья, она раздирала себе путь зовущим убывающим солнцам, ломала сучья, толкала от себя заступавшие путь стволины. Ольга бежала, забивая лёгкие сырым, стоялым чадом осинника.

Письмо возвращалось к ней. Рифмы наливались приторным ядом несбывшегося, обращались в живую, лиловую вязь.

Дочитав, Ольга прижала письмо к груди, ближе к сердцу, которое бешено стучало, просило, рвалось жить, любить, напиться солнца из дольнего, высокого неба. Она погасила лампу, уронила руки вдоль тела и закрыла глаза.

«Дайте мне долгих лет,
Чтоб не считать рассветы,
Чтобы купить билет
В край, где поют сонеты.

И унести с собой
Шёпоты рыжих прядей,
Вашей не быть судьбой
Вашего счастья ради.

Дайте же мне хоть раз
Стаять янтарным воском
В охре любимых глаз
С прозеленью бесовской,

И, уходя, уйти
Молча, без сожалений.
И, не сказав „прости“,
Ваши обнять колени.

Дайте мне рядом быть,
К вам обернуться снами,
В сердце наворожить
Тёплых воспоминаний.

И за заветной дверью,
Там, у конца дорог,
Нам, если ждать и верить,
Встречу назначит Бог.

Слышу! Гонцы трубят
Так хорошо и складно.
Вы для меня себя
Поберегите. Ладно?
            
           Ваш, Константин Потоцкий»

г. Солигорск, 02.07.2006 – 23.08.2006