День в истории. 20 января 1900 года

День в истории. 20 января 1900 года

(Очерк-обзор из цикла «Отражения» по материалам, опубликованным в «Правительственном Вестнике» № 15 от 20 января 1900 года)

Андрей Меньщиков


Глава I. Царское спасибо под сводами манежа

Утро среды, 19 января 1900 года, вынесло на улицы Санкт-Петербурга кусачий мороз и колючую крупу. В семь часов утра Главная физическая обсерватория зафиксировала в столице шесть с половиной градусов ниже нуля по шкале Реомюра. Накануне весь день валил густой, пушистый снег, северо-восточный ветер дул со скоростью четырех баллов по Бофорту, а скованная льдом Нева слегка прибывала, поднявшись выше своего привычного ординара на два с лишним дюйма. Россия засыпала под плотным куполом гигантского сибирского антициклона, заставившего барометры в Оренбурге показывать рекордные 780 миллиметров ртутного столбца. Столица примеряла парадный зимний наряд, готовясь к событию государственного значения, о котором на следующий день, в четверг, 20 января, подробно раструбят пожелтевшие полосы «Правительственного Вестника».

К одиннадцати часам утра к мрачным, дышащим историей стенам Михайловского замка стягивались роскошные кареты и военные экипажи. Внутри просторного манежа Инженерного замка замерли в парадном строю шеренги лейб-гвардии резервного пехотного полка. Для них этот день был особенным — полк отмечал вековой юбилей своего существования. Пространство манежа было четко разделено временем и воинскими традициями. С одной стороны выстроились взводные колонны, во главе которых держали старое, овеянное пороховым дымом прошлых сражений полковое знамя. Рядом с ними, на левом фланге, замерли совсем молодые солдаты — будущее полка. Офицеры и нижние чины стояли плечом к плечу, облаченные в старинные парадные формы обмундирования, возвращавшие свидетелей к истокам вековой славы Павла I. На противоположной стороне манежа расположились те, кто уже отслужил свое, — седовласые отставные офицеры и запасные чины, чьи груди украшали медали прошлых кампаний.

В самом центре, прямо напротив затянутой бархатом Царской ложи, все было готово для торжественного Богослужения. На особом столе, покрытом ярким красным сукном, покоились святыни: новое, дарованное Императором знамя, юбилейные Андреевские ленты, массивный серебряный молоток и запасные гвозди для торжественного прибития полотнища к древку. Вокруг аналоя в великолепных, расшитых золотом полковых ризах собралось духовенство. Возглавлял их сам протопресвитер военного и морского духовенства Александр Желобовский — фигура строгая и почитаемая во всей армии. Рядом с ним выстроился хор певчих в парадных кафтанах, готовый огласить высокими голосами суровые своды манежа.

Манеж постепенно заполнялся цветом столичного гарнизона: прибывали начальники отдельных частей, иностранные военные агенты в причудливых мундирах и лица Свиты Его Величества. С легким шумом и звоном шпор вошла представительная делегация Главного Штаба, Военный министр, Министр Императорского Двора и целая плеяда Великих Князей. Здесь были Кирилл Владимирович, Борис Владимирович, Андрей Владимирович, Алексей Александрович и Павел Александрович. Чуть поодаль приветствовали друг друга Константин Константинович, Дмитрий Константинович и старейший Михаил Николаевич. В исходе одиннадцатого часа под сводами раздалась громкая команда — прибыл Августейший Главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа Великий Князь Владимир Александрович. Чеканным шагом он обошел замерший полк, громко поздоровался с солдатами и поздравил их со столетним юбилеем. Манеж ответил ему дружным, раскатистым «Рады стараться!».

Точно в 11 часов утра в манеж прибыл Государь Император Николай II, одетый в строгую форму лейб-гвардии резервного пехотного полка с Андреевской лентой через плечо. Одновременно в Царской ложе появились Ее Императорское Величество Государыня Императрица Александра Феодоровна, Ее Императорское Высочество Великая Княгиня Мария Павловна и Ее Королевское Высочество Принцесса Гогенлоэ-Лангенбургская. В этот момент замерли дежурные адъютанты дня — генерал-адъютант князь Голицын и Великие Князья Константин Константинович и Кирилл Владимирович. Командир полка, генерал-майор Лазарев-фон-Кениг, чеканя шаг, приблизился к Государю и отдал рапорт. Николай II, приняв его, неторопливо направился вдоль замершего фронта.

— Здорово, братцы! Поздравляю вас со столетним юбилеем! — разносился по манежу уверенный голос монарха. В ответ здание буквально содрогнулось от восторга. Оглушительное, громовое «Ура!» покатилось под сводами, смешиваясь с торжественными звуками полкового гимна. Этот ликующий гул не прекращался ни на секунду, пока Император обходил ряды. Ветераны, одетые в старинные мундиры прошлых эпох, брали «на-караул» строго по уставам тех лет, оживляя перед глазами присутствующих ушедшую историю. Окончив обход фронта, Николай II подошел к рядам отставных и запасных нижних чинов, тепло приветствуя и поздравляя каждого старого солдата.

Затем наступил самый трепетный момент. Государь вместе с Государыней Императрицей Александрой Феодоровной подошли к покрытому красным сукном столу, где покоилось новое знамя. Первой серебряный молоток взяла Александра Феодоровна. Своей рукой она твердо забила один из гвоздей, скрепляющих шелковое полотнище с тяжелым деревом древка. Второй гвоздь точным ударом вогнал сам Государь Император, а третий — Великий Князь Владимир Александрович. Когда ритуал был окончен, Государыня вернулась в ложу. Николай II собственноручно навязал на новое полковое георгиевское знамя юбилейные ленты и вручил его фельдфебелю роты Его Величества, который с гордостью занял место у аналоя.

Над манежем пронеслась громкая, раскатистая команда: «Под знамя!». Полк, как один человек, взял «на-караул», отдавая последнюю воинскую честь своему старому, столетнему знаменю. Под пронзительные звуки военной музыки боевую реликвию, прошедшую с полком целый век, медленно вынесли из манежа. С этой минуты оно официально стало архивной полковой регалией. Началось священнодействие. Полковой адъютант почтительно подал Государю Грамоту на пожалование нового знамени. Николай II принял её и собственноручно вручил командиру полка.
«Слушай, на-караул!» — скомандовал генерал-майор Лазарев-фон-Кениг. Голос командира зазвучал громко и торжественно, когда он читал перед замершим полком текст Высочайшей грамоты. Следом, в абсолютной тишине, были зачитаны строгие статьи воинского устава — те самые, что напоминали каждому солдату о священном долге удерживать знамя до последней капли крови и о суровой каре за его потерю в бою.

И вот началось Богослужение. Манеж погрузился в облако ладана. Во время чтения молитвы на окропление произошло трогательное единение монарха и его армии: Государь Император бережно держал знамя за один край полотнища, а командир полка — за другой. Когда молитва смолкла, протопресвитер Александр Желобовский высоко поднял чашу и щедро окропил шелк святой водой, провозглашая благословение воинскому знамению. Священник повернулся к командиру полка. Генерал-майор, согласно церковному уставу, преклонил колено перед святыней. Протопресвитер произнес глубокие, проникающие в душу слова, вручая хоругвь, небесным благословением освященную.

Богослужение завершилось мощным, раскатистым провозглашением многолетия — Государю Императору, Государыням Императрицам, Государю Наследнику и всему Царствующему Дому, а также вечной памяти Императорам Павлу I и Александру III, и всем воинам, на брани живот свой положившим. Едва затихли последние торжественные аккорды, над притихшим манежем пронеслась стоголосая клятва — полк принимал присягу новому знаменю. Сразу после этого Государь принял из рук фельдфебеля святыню и вручил её коленопреклоненному командиру полка, который передал её знаменщику. Тот, принимая главную реликвию своей жизни, также преклонил колено и размашисто осенил себя крестным знамением.

«Полк, под знамя! На-караул!» — разорвала тишину новая команда. Под оглушительные звуки полкового марша новое знамя медленно пронесли вдоль всей линии фронта. Шествие началось с левого фланга и завершилось на почетном месте — перед фронтом 1-го батальона. Но главная проверка выучки была еще впереди. По окончании церемонии передачи полк перестроился для церемониального марша. Солдаты проходили мимо Царской ложи по-ротно и по отделениям. Чеканный шаг, идеальная линия штыков — за оба прохождения полк заслужил искреннюю Высочайшую благодарность монарха. Особый восторг вызвали чины в старинных формах: в первый раз они прошли развернутой шеренгой, а во второй — строго по одному, давая возможность разглядеть каждую историческую деталь.

После марша полк снова занял первоначальное положение. Николай II соизволил принять рапорты и лично подошел к ветеранам для детального осмотра старинных форм обмундирования. Найдя юбилейную часть в самом блистательном состоянии и образцовом порядке, Государь объявил громогласное Монаршее благоволение всему начальствующему составу. Повернувшись к замершим шеренгам нижних чинов, Император громко объявил им «Свою Царскую спасибо». Прямо в манеже было зачитано Высочайшее распоряжение: пожаловать из казны всем находившимся в строю строевым и нестроевым солдатам денежную премию. Заслуженным гвардейцам, имеющим на рукавах ветеранские шевроны, причиталось по пять рублей, а всем прочим рядовым — по одному рублю на человека. В начале первого часа дня Их Императорские Величества отбыли из манежа, провожаемые громовым «ура».

Глава II. Юбилейные чарки и тихие палаты милосердия

Когда царский выезд скрылся за воротами, полк, чеканя шаг по хрустящему январскому снегу, был уведен в свои родные казармы на Вознесенском проспекте. Там, в полковом манеже, героев дня уже ждал накрытый праздничный обед. Сам манеж и проезд к нему были роскошно декорированы: повсюду высилась военная арматура, развевались флаги и зеленели гирлянды из живых ветвей. Поперек огромного пространства, ярко освещенного диковинным электричеством, тянулись бесконечные ряды столов, которые буквально ломились от яств. На месте каждого солдата ждал особый памятный прибор: искусно расписанная юбилейная тарелка, кружка и памятный жестяной платок с праздничными гостинцами. У стены манежа на отдельном столике была выставлена обязательная «пробная порция», а посреди главного стола возвышался настоящий шедевр ювелирного дела — юбилейный золотой ковш с изящными чарками.

В исходе первого часа дня в манеж начали прибывать Великие Князья, а ровно в час пополудни изволил прибыть сам Государь Император. Проследовав к столику с пробной порцией, Николай II зачерпнул чарку вина, повернулся к нижним чинам и громко произнес: «Я уверен, что вы будете так же честно и славно служить, как служили целое прошлое столетие ваши деды и отцы. За ваше здоровье, братцы!». Манеж взорвался оглушительным «Рады стараться, Ваше Императорское Величество!», за которым покатилось нескончаемое «ура». Следом командир полка провозгласил тосты за здравие Державного Шефа полка, Государынь Императриц и Наследника. После этого Николай II подошел к одному из столов, чтобы лично побеседовать с живой легендой полка — фельдфебелем роты Его Величества Гуманюком, который непрерывно служил в строю с далекого 1854 года, застав еще времена Николая I и оборону Севастополя. Поговорив с ветераном, Государь милостиво вручил ему ценную золотую монету.

Простившись с солдатами, Император проследовал в офицерское собрание, где был накрыт праздничный завтрак. Помещение утопало в зелени и цветах, а на лестницах недвижимыми изваяниями замерли на часах нижние чины в старинных формах. За художественно сервированным столом места заняли Государь, Великие Князья, Свита и старшие офицеры полка. В завершение трапезы Государю почтительно поднесли роскошный экземпляр только что отпечатанной истории полка. Лишь в начале четвертого часа дня Николай II отбыл из расположения казарм, провожаемый восторженными криками гвардейцев и огромной толпы петербургского народа, заполнившего весь Вознесенский проспект.

Пока в манежах гремели гвардейские «ура» и звенели юбилейные чарки, на тихих улицах Рождественской части Петербурга текла совсем другая жизнь. Здесь, на Песках, под Высочайшим покровительством Государыни Императрицы Александры Феодоровны, несла свое тихое служение Крестовоздвиженская община сестер милосердия. В то же самое утро среды, в половине одиннадцатого часа, к воротам общины прибыла карета митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Антония. Владыку встречали с глубоким почтением: председатель комитета В. К. Саблер, почтенный протопресвитер Иоанн Янышев, главный доктор З. П. Раевский, а также настоятельница общины А. Н. Львова, врачи и сестры в своих строгих темных облачениях с белыми крестами на груди.

Митрополит проследовал в общинную церковь, где его уже ждал местный священник с крестом и святой водой. Приложившись к святыне, высокопреосвященный Антоний повернулся к замершим в безмолвии сестрам. Его голос, тихий, но проникающий в самое сердце, зазвучал под сводами храма. Владыка произнес вдохновенную речь о святом и самоотверженном призвании сестер милосердия, ежедневно трудящихся под знамением Животворящего Креста, и призвал Божие благословение на всех служащих общины. Из прохлады церкви митрополит прошел в амбулаторию, которая в этот час была буквально переполнена страждущими и больными горожанами. Здесь владыке представили врачей-специалистов, ведущих ежедневный изнурительный прием. Благословив медиков, Антоний подробно осмотрел лечебницу, принимавшую в год колоссальное число нуждающихся — от 80 до 90 тысяч больных.

Следом Его Высокопреосвященство посетил больницу общины, открытую в 1897 году. Это было образцовое медицинское учреждение, выстроенное по последнему слову тогдашней науки и техники. Владыка неторопливо обходил палату за палатой, ласково и участливо беседуя с тяжелобольными людьми, которые были до глубины души тронуты вниманием столь высокого духовного лица. Особое восхищение митрополита вызвали обилие света, безукоризненная чистота и прекрасный, свежий воздух в палатах, что было редкостью для большинства больниц того времени. Окончив осмотр, митрополит Антоний разделил скромную трапезу, откушав чаю у настоятельницы А. Н. Львовой. В половине второго часа дня, когда на Вознесенском проспекте гвардейцы как раз усаживались за праздничные столы, карета владыки покидала обитель, провожаемая стройным, хрустальным пением хора сестер милосердия.

Глава III. Кавказский рододендрон и память о сенаторе

В тот же самый день, 19 января, когда над Невой разносились отголоски военных маршей, в строгих залах Императорского Русского географического общества вершилась история большой науки. Сюда, стряхивая снег с тяжелых пальто, съезжались профессора, исследователи и путешественники. Заседание открылось на трагической ноте. Вице-председатель общества поднялся на трибуну, чтобы почтить память недавно ушедшего из жизни Алексея Андреевича Тилло — человека, чьи выдающиеся труды по картографии, геодезии и гипсометрии навсегда изменили представление о географии России. Зал замер в скорбном молчании, отдавая дань уважения великому ученому.

Но наука не стояла на месте — она устремлялась в неизведанные уголки империи. К кафедре пригласили действительного члена общества, профессора ботаники Юрьевского университета Николая Ивановича Кузнецова. Его доклад был посвящен грандиозному исследованию флоры Кавказа. Профессор увлек слушателей в глубь веков, напомнив, что кавказскую природу изучали еще с 1700 года, когда там побывал знаменитый француз Турнефор, а вслед за ним — великие русские академики Гюльденштедт, Гмелин и Паллас. Кузнецов развернул перед собранием поразительные выводы своих многолетних экспедиций по Кубанской области, Черноморской губернии и Понтийской области. Смелый ученый выдвинул против критиков три фундаментальных тезиса: во-первых, флора Западного Кавказа — это совершенно самостоятельный, изолированный растительный мир; во-вторых, эта уникальная зелень — не что иное, как чудом уцелевший остаток древнейшей растительности третичного периода; и в-третьих, флора Северного Кавказа напрямую происходит от этого древнего реликтового корня.

В подтверждение своей теории профессор привел ошеломляющий факт: высоко в кавказских горах им были найдены растения, которые сегодня встречаются исключительно в жарком тропическом поясе земли! Кузнецов упомянул и своих верных помощников по Юрьевскому ботаническому саду — господ Буша и Фомина, которые помогли доказать, что на характер кавказской флоры сильнейшее влияние оказали древние ледники. Нахождение там особого вида рододендрона, схожего с видами из Испании и Соединенных Штатов, окончательно подтверждало былую связь материков. Заканчивая свое сообщение, профессор продемонстрировал богатейшие гербарные материалы и объявил, что ими полностью завершена детальная обработка трех ключевых растительных семейств, характеризующих лесную, нагорную и степную флору Кавказа. Исследование наглядно доказало: на Кавказском хребте почти полностью отсутствуют среднеевропейские растения, зато царствуют древнейшие типы, уходящие корнями в азиатскую флору. Спустившись с кафедры, профессор высказал горячее пожелание скорее распространить экспедиции на загадочный Малый Кавказ.

Пока ученые мужи строили планы на будущее, военные чины со скорбью читали свежие траурные извещения в «Правительственном Вестнике». 17 января Петербург лишился одного из своих виднейших сынов — ушел из жизни сенатор, генерал-от-инфантерии Дмитрий Гаврилович Анучин. Его имя, занесенное в списки Забайкальского казачьего войска, было синонимом эпохи великих преобразований и верного служения престолу. Уроженец Тамбовской губернии, потомственный дворянин, родившийся в 1833 году, Анучин прошел образцовую школу русского офичества: сначала был суровый Павловский кадетский корпус, затем — Николаевская академия Генерального штаба. Старые генералы вспоминали, как в далеком 1851 году юный Дмитрий Анучин только начинал свой путь прапорщиком в лейб-гвардии Егерском полку. Спустя четыре года, окончив академию по первому разряду, он навсегда связал свою судьбу с Генеральным штабом, отправившись служить в Отдельный Кавказский корпус. Именно там, на опаленных солнцем кавказских линиях, ковался его характер.

Судьба бросала его в самые ответственные точки империи. В 1862 году на его плечи легла сложнейшая задача: формирование маршевых батальонов из отпускных нижних чинов Повольжья, их сплав по Волге и опасная переправа по Каспийскому морю для укомплектования Кавказской армии. Когда вспыхнуло польское восстание, Высочайшим повелением 1863 года Анучин был брошен в Царство Польское, где вскоре возглавил Радомскую губернию. Накануне Русско-турецкой войны Анучин вновь оказался на передовой истории, став помощником заведующего гражданскими делами при Главнокомандующем — Великом Князе Николае Николаевиче Старшем. Дмитрий Гаврилович стоял у истоков устройства новой, свободной Болгарии, освобожденной русским оружием, а в 1878 году его дипломатический талант потребовался на Берлинском конгрессе. Вершиной же его службы стало назначение в декабре 1879 года генерал-губернатором Восточной Сибири и командующим войсками Восточно-Сибирского военного округа. За боевые отличия он был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость», а последней наградой уходящего титана стали ослепительные бриллиантовые знаки ордена святого Александра Невского.

Глава IV. Пульс империи: от бессарабских садов до азиатских рынков

Пока столица жила большими государственными событиями, «Правительственный Вестник» бережно собирал новости со всех уголков необъятной страны. В рубрике «По губерниям» громко зазвучал южный Киев. Местная военно-фельдшерская школа праздновала свой 30-летний юбилей со дня основания в 1870 году. Это скромное заведение успело выпустить за три десятилетия почти полторы тысячи военных фельдшеров, преимущественно из детей простых нижних чинов. Жизнь киевских учеников, чей общий штат составлял триста человек, была подчинена строгому четырехлетнему курсу. Зимой они корпели над учебниками в специализированных кабинетах — анатомическом, физическом и десмургическом, где до автоматизма оттачивали искусство наложения хирургических повязок, или засиживались в школьной библиотеке, насчитывавшей 4 000 томов. Само историческое здание школы располагалось в самом сердце древнего Печерска — в монументальной Северной полубашне Киевской крепости. Лето же уносило курсантов в лагерь в Китаеве, раскинувшийся на двадцати десятинах привольной земли, где ученики третьего класса как раз готовили чертежи для разбивки нового лагерного ботанического сада.

А еще дальше на юго-запад, в знойном городке Бендеры Бессарабской губернии, разворачивалась своя удивительная просветительская хроника. Газета подробно докладывала об итогах уникальных сельскохозяйственных курсов для народных учителей, организованных на средства Министерства земледелия. Это было дело поистине всенародного энтузиазма: городская управа бесплатно отвела помещение и выдала диковинный «волшебный фонарь» для световых проекций во время лекций. Из Одессы на помощь примчались видные специалисты по борьбе с виноградными болезнями из филоксерного комитета, опытный разъездной садовник и мастера-виноградари. Цель была велика: научить двадцать сельских педагогов, при чьих школах уже имелись участки земли, передовым знаниям о земледелии. На закрытии курсов каждому растроганному учителю торжественно вручили ценнейший подарок от департамента земледелия — новенький, присланный из столицы набор профессиональных садовых инструментов.

В рубрике экономических известий громко зазвучали далекие азиатские окраины. Из Закаспийской области приходили победные вести: торговые сношения России с персидской провинцией Хорасан увеличивались с каждым годом. Настоящий триумф переживала отечественная текстильная промышленность: благодаря удешевлению производства, русская мануфактура устроила жесткую конкуренцию на персидских рынках, и чопорный английский товар попросту не выдержал соперничества с русскими тканями. Вслед за тканями в Азию хлынул русский сахар. В Асхабаде, главном торговом узле региона, в 1897 году существовало всего две конторы сахарных заводов, но уже к исходу 1898 года их стало шесть, и они представляли интересы более чем десяти крупных заводов Империи. А в это же самое время в купеческом Харькове подводили итоги местной финансовой взаимопомощи. Отчет Харьковского ссудо-сберегательного товарищества за минувший год показал блестящие результаты. К 1 января 1900 года число членов товарищества, созданного для поддержки мелких ремесленников, служащих и домовладельцев, достигло 400 человек. Финансовый баланс организации замер на солидной отметке в 42 355 рублей, принеся чистую прибыль в 1 940 рублей, а Государственный банк официально разрешил харьковчанам кредит в пределах десяти тысяч рублей.

А еще дальше на запад, в лесистой Волынской губернии, миллионы рук создавали подлинное богатство народной России. Газета разворачивала перед читателем удивительную панораму кустарных промыслов. В местечке Берестечко Дубенского уезда ремеслом жили целыми семьями. Здесь развернулось настоящее швейное и обувное царство: около сотни человек трудились на кожевенном поприще, еще по две сотни мастеров заколачивали обувь на сапожных колодках и шили теплые тулупы на скорняжных станках. Инструменты принадлежали самим кустарям, а вот сырье везли со всех концов огромной страны — из ближнего Радзивилова, Дубно, Шумска, южной Одессы и даже из далекого степного Оренбурга. Общий годовой сбыт волынских кустарей на ярмарках достигал сорока тысяч рублей. В то же самое время в местечке Камень-Каширский Ковельского уезда пять гончарных мастеров, используя простую местную глину на домашних станках и обжигая её в самодельных печах, лепили необходимую в крестьянском быту утварь на две сотни рублей в год. А в соседнем селе Хотешово стучали топоры бондарей и колесников, которые искусно гнули дубовые ободья и ладили прочные колеса для крестьянских возов, при этом все они параллельно оставались истинными хозяевами земли — хлебопашцами.

Канцелярии Правительствующего Сената тем временем разносили по ведомствам свежий девятый номер «Собрания узаконений и распоряжений Правительства». Каждое сухое решение Комитета Министров запускало новые шестеренки в колоссальном механизме империи. В Поневеже утверждался устав акционерного общества дрожжево-винокуренных заводов С. С. Монтвилла, на бурно развивающемся юге Обществу Юго-Восточных железных дорог разрешалась постройка новой стратегической линии Никитовка — Очеретино, а Адмиралтейств-совет упорядочивал службу роты нижних чинов при Ижорских заводах в Колпино. Опекунский Совет Империи выделялся разъездными деньгами для делопроизводителя женских гимназий Санкт-Петербурга и Царского Села, а Высочайшим указом при Гатчинском институте Императора Николая I учреждалась должность врача-консультанта по ушным, горловым и носовым болезням. Капитал империи бурлил: Сенат продлевал сроки взносов за акции «Апшеронского нефтяного общества», гиганта «Путиловских заводов», бумажных мануфактур Гейнцеля и Кунитцера и чаеторговцев «В. Высоцкий и Ко». Даже суровое Министерство земледелия вносило строгие дополнения в правила ведения горных работ, оберегая жизни русских рабочих в темных глубинах шахт и рудников.

Глава V. Новые штаты, заторы на рельсах и орденский жребий

Министерство внутренних дел заново перекраивало штаты полицейских команд, укрепляя порядок на дальних окраинах и в промышленных центрах. Свои новые полицейские отряды получили древний южный Аккерман в Бессарабской губернии и знаменитый хрустальный Гусевской завод, затерянный во Владимирской губернии. В состав московской городской полиции официально вводилась передовая должность электротехника с внушительным годовым окладом в 3 490 рублей, а в Кинешме Костромской губернии учреждалась должность надзирателя первого разряда за счет Государственного Казначейства. Министерство путей сообщения тем временем публиковало обширные ведомости, канонизировавшие летние транспортные кризисы прошлого, 1899 года. Железнодорожные артерии не справлялись с колоссальным потоком грузов. На основании строгих статей устава закон официально освобождал Владикавказскую, Екатерининскую, Московско-Виндаво-Рыбинскую, Московско-Нижегородскую и Рязанско-Уральскую железные дороги от ответственности за просрочку в доставке товаров. На передаточных станциях Ростов, Козлов, Ряжск и Хацепетовка товарные составы тонули в заторах, полностью прекращая суточные обмены вагонами.

На Самаро-Златоустовской дороге в дела человеческие вмешалась сама буйная природа: станция Самара-Пристань оказалась полностью затоплена весенними водами, а когда река отступила, пути оказались занесены колоссальными песчаными дюнами, из-за чего станцию пришлось закрыть почти до середины июля. На Юго-Восточных дорогах тропические ливни размыли полотно на перегоне между станциями Кумылга и Себряково. Но самый масштабный затор случился на Новгородском участке Московско-Ярославско-Архангельской дороги, где на две недели было полностью ликвидировано привычное расписание из-за грандиозной перевозки войск в лагерные сборы, когда гражданские поезда были безжалостно задвинуты на запасные пути ради срочных воинских эшелонов.

Но за сухими строками циркуляров в тот день вершились и настоящие человеческие судьбы. Капитул Российских Императорских и Царских орденов опубликовал извещение об экстренной баллотировке кавалерских дочерей девиц из обедневших дворянских семей. Удача улыбнулась Валентине Александровой, юной дочери надворного советника: счастливый жребий зачислил её штатной пенсионеркой Капитула в благородные залы Санкт-Петербургского училища ордена святой Екатерины. Судейские и сенатские канцелярии тоже открывали двери для молодых умов: кандидат юридических наук Новодворский, едва покинув стены Императорского Варшавского университета, получал назначение к прокуратуре Царства Польского, а уставшие член Санкт-Петербургского окружного суда Понофидин и мировой судья Рыжов получали Высочайшее позволение на месячный отпуск за границу. Главное управление почт и телеграфов продолжало опутывать империю невидимой стальной паутиной связи: на гигантской фабрике «Вольдгоф» в Лифляндской губернии открывалось новое вспомогательное телеграфное отделение с приемом международных депеш, а на станции Медведка открывался прием внутренних телеграмм.

Судебное ведомство тем временем затягивало сложнейший узел кадровых рокировок. Поскольку прокурор Варшавской судебной палаты тайный советник Турау уходил на почетное повышение в Сенат, его кресло в Варшаве занял действительный статский советник Васильев, переведенный с поста прокурора Тифлисской судебной палаты. На его место в бурлящий Тифлис отправлялся председатель Ревельского окружного суда фон-Якобсон. Но самое пророческое назначение состоялось по Министерству финансов: капитан гвардейской пешей артиллерии князь Гагарин, доселе руководивший мастерскими Петербургского оружейного завода, снимал военный мундир, переименовывался в гражданский чин статского советника и назначался первым директором только еще строящегося Санкт-Петербургского политехнического института, готовый воздвигнуть стены кузницы кадров новой технической эры.

Глава VI. Дыхание Вселенной и переписи живой природы

Пока русские ученые спорили о кавказских ледниках, со страниц «Правительственного Вестника» в рубрике «Разные известия» на читателя дышала грандиозная вселенская наука. Газета знакомила петербургскую публику с передовыми статьями европейской прессы, провозглашая: успехи химии достигли чрезвычайной важности. Мир стремительно менялся, рушились вековые догмы. Со времен великого француза Лавуазье человечество было свято уверено, что состав воздуха определен окончательно — только кислород и азот. Но за последние четыре года ученые совершили невозможное: в земной атмосфере обнаружили присутствие целого созвездия тайных газов, о которых никто раньше и не подозревал — аргон, криптон, неон, метааргон и ксенон. И предсказания науки не заставили себя ждать: гелий был отыскан на Земле! В 1895 году знаменитый Уильям Рамзай обнаружил его присутствие в редком минерале клевеите, а вскоре земной гелий начали находить в минеральных источниках во Франции. Но космос подбрасывал новые загадки: вслед за гелием Локьер заметил в солнечной короне следы еще одного таинственного металла, названного коронием, спектр которого итальянские исследователи вскоре обнаружили в раскаленных газах вулкана Везувий. Следом астрономы открыли на Солнце еще два неведомых тела — авгорий и небулий. Ученые рубежа веков были абсолютно уверены: пройдет совсем немного времени, и эти космические элементы будут официально открыты в земных недрах.

И эта планетная система, как оказывалось, была буквально переполнена невероятной, бьющей через край жизнью. Газета знакомила читателя со статьей из немецкого научного журнала «Die Natur», авторы которого впервые попытались подсчитать всё животное царство Земли. Цифры поражали воображение обывателя: зоологи рубежа веков определили, что на суше и в море обитает более 400 000 различных видов животных, в то время как ботаникам было известно лишь 150 000 растительных пород. Царством в царстве выглядел мир насекомых — их насчитали более 280 000 видов! Среди них властвовали жесткокрылые жуки (120 000 видов), перепончатокрылые (50 000 видов) и порхающие бабочки (38 000 видов). Проводя грандиозную перепись природы, ученые зафиксировали 13 000 видов пернатых птиц, 12 000 видов рыб и 3 800 видов пресмыкающихся. Любопытно, что из 1 640 видов известных тогда змей лишь триста признавались наукой ядовитыми. Мир застыл перед масштабом этого живого ковра: один лишь Берлинский зоологический музей к январю 1900 года успел собрать в своих стенах грандиозную коллекцию из 1 800 000 экзотических экземпляров. Человечество впервые осознавало, насколько огромен и сложен дом, в котором оно живет.

Глава VII. Гнетущие дни британского льва

Когда утренние газеты в Санкт-Петербурге вышли в свет, рубрика «Иностранные известия» открывалась тревожным обзором из Лондона. Сессия английского парламента открылась во вторник, 18 января, среди таких гнетущих обстоятельств, каких никогда еще не переживала Великобритания. Сильнейший удар был нанесен по спесивому самолюбию британской нации. Европейские публицисты констатировали: непрерывный ряд поражений на крутых склонах Спион-Копа невольно воскресил в памяти англичан их самый страшный кошмар — катастрофу 1881 года на холме Маджуба-Хилл, где британские войска уже были однажды наголову разбиты трансваальцами. Французская газета «Temps» едко замечала, что после этого нового двухдневного боя на таком же холме с крутыми скалами политическое обаяние Англии в Южной Африке окончательно похоронено.

Контраст с недавним прошлым казался зловещим. Всего три месяца назад Лондон ликовал, празднуя прибытие генерала Буллера в Дурбан. Бесчисленные толпы народа, провожая отправлявшегося на фронт Буллера, неистово кричали ему вслед: «Вспомните Маджубу!». И действительно, командующему пришлось не только вспомнить о старом позоре, но и испытать его на собственной шкуре. Английский народ едва был в состоянии подавлять в себе яростное негодование. Газета «Standard» изо всех сил пыталась успокоить возмущенных граждан, убеждая их относиться к неудачам хладнокровно. Другие же органы печати призывали нацию к усугублению усилий, требуя войны до полного нокаута. Влиятельная «Times» панически требовала безотлагательно отправить на театр войны новую армию — хотя бы еще в сто тысяч человек, упрямо твердя, что советовать Англии прекратить кровавую бойню в эту трудную минуту — не патриотично и преступно.

Так рассуждали и в лондонских правящих сферах, проникнутых решимостью продолжать войну. В таком смысле был составлен проект тронной речи королевы Виктории, прочитанной в парламенте. Королева с гордостью указывала на патриотический пыл и безграничную преданность, с какими её подданные явились изо всех частей Британской империи для защиты имперских интересов в Южной Африке. Этот пассаж выглядел как резкий ответ сторонникам Гладстона, готовым немедленно заключить с бурами мир. Петербургский обозреватель едко напоминал читателям, что текст тронной речи составляется самими министрами, поскольку английскому монарху предоставлено право царствовать, но не управлять. Кабинету Солсбери предстояло выдержать в парламенте несколько жестоких атак.

В залах Палаты общин атмосфера была накалена до предела. Когда на трибуну поднялся министр колоний Джозеф Чемберлен, в зале воцарилось тяжелое, гробовое молчание. Под бурю аплодисментов оппозиционных скамей на трибуну поднялся их лидер — Генри Кэмпбелл-Баннерман. Его речь хлестала министров как наотмашь: «Англия ведет войну, которая с каждым часом принимает все более серьезный и даже критический характер!». Лидер либералов открыто заступился за буров, объясняя их отчаянное сопротивление защитой своего будущего от катастрофы. Главный же удар Кэмпбелл-Баннерман нанес по колониальной политике Джозефа Чемберлена, обвинив министерство в преступном пренебрежении к чувствам лояльных голландцев в Капской колонии: «Более смешного представления о своем противнике, более полной ошибки в расчетах никогда не встречалось в истории!». Наперерез бросился Артур Бальфур, который попытался искусно перетолковать гневную филиппику оппонента и заставить оппозицию поддерживать ведение войны до тех пор, пока бурское вторжение не будет окончательно отбито.

Глава VIII. Грохот африканских орудий и стальной занавес кайзера

А тем временем телеграфные провода продолжали разрываться от новостей из самого пекла южноафриканской кампании. Корреспонденты передавали из осажденного бурами Ледисмита поразительные известия: весть о том, что идущий на помощь генерал Буллер потерпел сокрушительное поражение у холма Табаньяма под ураганным гранатным огнем сразу с трех сторон, гарнизон крепости встретил с поразительным мужеством. Из Капштадта репортеры сообщали о психологической уловке генерала Буллера, который зачитал войскам личное послание королевы Виктории, выражавшей удивление их мужеством. Сам Буллер горячо убеждал солдат, что их отступление от холма Табаньяма не было напрасным, ведь в этих боях они «приобрели ключ к дороге в Ледисмит». Аналитики недоумевали, почему запертый в городе генерал Уайт проявил непростительную пассивность и не сделал попытки прорвать ослабленное кольцо блокады, но изнуренный гарнизон пребывал в слепой уверенности, будто окружающие их позиции буров грозны и неприступны. А из Кимберли летели телеграммы о том, что командование крепости пошло на крайние меры: специальным приказом к обязательной военной службе под угрозой огромного штрафа в 37 фунтов стерлингов или каторжных работ привлечены все находящиеся в городе гражданские британские подданные. за океаном, в заснеженном канадском Торонто, Лига Британской империи приняла жесткую резолюцию, требуя от канадского правительства немедленно предоставить метрополии дополнительные войска и денежные средства.

Пока британские батальоны истекали кровью, в Берлине ковался молот, призванный сокрушить господство Англии на океанских просторах. Немецкие газеты опубликовали целиком текст нового законопроекта об увеличении германского военного флота. В изложении соображений Берлин говорил на языке сухих цифр: оборот немецкой морской торговли доходил до умопомрачительных 10 миллиардов марок, а число заходящих в гавани судов превысило 25 тысяч. Кайзер Вильгельм II открыто предупреждал нацию, что вражеский флот в первые же месяцы заблокирует все немецкие порты, поэтому Германии необходим флот такой силы, чтобы в случае генерального сражения нанести превосходящему противнику столь страшный урон, который сделает его собственное положение в мире шатким. На постройку судов планировалось затратить из 500-миллионной суммы колоссальные средства. Впрочем, на парадном обеде в честь дня рождения кайзера в Берлине австрийский император Франц-Иосиф провозгласил громкий тост за здоровье германского монарха, подчеркнув непоколебимую верность Тройственному союзу.

На другом конце Европы французские инженеры закладывали чертежи сотен новых миноносцев и подводных лодок, ведь Франция объявила колоссальную военную программу на 900 миллионов франков для укрепления портов в Бизерте, Сайгоне и Дакаре. Из Константинополя передавали молнию, ставившую Европу на грань новой войны: итальянское посольство предъявило султану Блистательной Порты жесткий ультиматум, угрожая разрывом дипломатических сношений, если похищенная Сильвия Дженоли не будет освобождена. А на Дальнем Востоке развертывалась драма в стенах Запретного города Китая, где вдовствующая императрица Цыси железной рукой захватила всю полноту власти, отстранив императора Гуансюя и провозгласив новым преемником 14-летнего мальчика Пуцзюня. Цыси сместила главнокомандующего китайской армией, а в крупнейших центрах войскам был отдан приказ находиться в полной боевой готовности. Бассейн реки Янцзы был охвачен яростным народным возбуждением, а из Гонконга летели депеши, что восстание против чужеземцев считается делом ближайших часов. Англия расценила этот пекинский переворот как опасное нарушение своих стратегических интересов. Настоящий дипломатический скандал разразился в Вашингтоне: на званом обеде в Белом доме супруга австро-венгерского посла Генгельмюллера у всех на глазах демонстративно отказалась идти под руку с мексиканским послом Аспиросом, поскольку тот в 1867 году служил военным аудитором трибунала, приговорившего к расстрелу родного брата австрийского монарха — императора Максимилиана.

Глава IX. Шаляпин на сцене Мариинки и шорох питерского снега

Когда вечер зажег на петербургских улицах первые газовые и электрические фонари, светская столица устремилась к парадным подъездам Императорских театров. В Александринском театре давали знаменитую комедию князя Сумбатова «Закат», где зал замер в благоговении перед утонченной игрой любимицы публики Марии Савиной. В залах Михайловского театра, собиравшего франкофонную элиту, давали героическую комедию Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак» на языке оригинала. Но главный триумф происходил под лазурными сводами Мариинского театра, где шла монументальная опера Александра Серова «Юдифь». На сцене блистал цвет русской оперы: партию Агры пела Солистка Его Величества Мария Славина, а партию Юдифи — Мария Долина. Когда же на сцену в роли Олоферна могучим шагом вышел молодой, набирающий всемирную славу бас Фёдор Шаляпин, зал буквально взорвался рукоплесканиями. Его раскатистый голос заставлял зрителей забыть обо всем на свете — о грядущих войнах, африканских холмах и неумолимом беге времени.

Январский день окончательно угасал, погружая столицу империи в глубокие, морозные сумерки. В казармах на Вознесенском проспекте гвардейцы бережно укладывали в мешки расписные юбилейные тарелки, весело пересчитывая новенькие, звенящие серебряные и золотые рубли — царскую награду за безупречный парадный строй. На другом конце города сестры милосердия тихо зажигали лампады у постелей больных. Профессора Географического общества допивали остывший чай, споря о кавказских ледниках, а в тихих петербургских квартирах чиновники молча поднимали бокалы в память о скончавшемся сенаторе Анучине.

Далеко на юге, в заснеженной Северной полубашне Киевской крепости, гасили свечи уставшие фельдшерские курсанты. В Харькове мелкие ремесленники подсчитывали выручку, а в глухих волынских селах кустари засыпали под стук остывающих гончарных печей. На Павелецком вокзале Москвы готовился к отправлению первый регулярный поезд, окутанный клубами морозного пара. В Асхабаде караванщики увязывали тюки с русским сахаром для Персии. На узловых путях Ростова сцепщики растаскивали застрявшие товарные составы, а мимо Новгорода в ночной тишине летели на лагерные сборы эшелоны с пехотой. В подвалах осажденного Кимберли триста мирных английских граждан со страхом чистили старые винтовки, в Торонто канадские добровольцы примеряли походные шинели, а во дворцах Берлина и Вены адъютанты обсуждали нерушимость союзов. На французских верфях закладывались чертежи подводных лодок, в Вашингтоне австрийский посол в гневе приказывал укладывать чемоданы, а на узких улицах Кантона китайские солдаты проверяли затворы винтовок. В Севастополе матросы подставляли лица теплому южному ветру, а в далеком Иркутске извозчики укутывали лошадей попонами, спасаясь от звенящей тридцатиградусной стужи.

В залах Мариинского театра публика, выходя на площадь, все еще напевала мотивы из «Юдифи», восхищаясь мощным голосом Шаляпина. В тишине царскосельских классов инспекторы убирали в столы сенатские циркуляры. Наезжающие в столицу генералы приказывали лакеям разжигать камины, а молодые присяжные поверенные, вроде Владислава Ванцевича, допоздна засиживались за юридическими книгами. Все они — от столичного адвоката и гвардейца до бессарабского учителя, уральского гончара, лондонского лорда и солдата на холме Спион-Коп — закрывали вечерний номер «Правительственного Вестника». Они засыпали под тихий шорох падающего за окном питерского снега, обещанного утренним прогнозом обсерватории, с мыслью о том, что весь этот огромный мир — от блеска гвардейских штыков на Неве до оперных арий, министерских указов, сибирских морозов, грохота пушек в Африке, заговоров в Китае и бегущих по проводам электрических сигналов телеграфа — это части единого, бушующего, великого и еще не разгаданного механизма, ключи от которого им только предстоит выковать в наступающем двадцатом столетии.