43. Союз поэтов

21 июня 1920 года Александр Александрович Блок выступал со своими стихами в Петрограде, в Доме искусств".
Павлович вспоминала, что когда попала на вечер Блока в Петрограде, то сразу почувствовала разницу в настроениях московской и здешней публики. Реакционно настроенная часть литераторов охладела к Блоку после поэмы "Двенадцать".
Хотя на вечере было много людей, любивших Блока, но внутреннего единства у слушателей не было, и, вероятно, поэтому и Блок был здесь другим, чем в Москве. В нем было больше замкнутости и противостояния тому, что шло к нему из зала.

Лето 1920 года ознаменовано первой и последней попыткой Блока взять на себя бразды правления и поруководить литературным процессом. В Москве Брюсов создает Союз поэтов и поручает молодой поэтессе Надежде Павлович устройство питерского филиала. 22 июня Павлович отправляется с этой миссией в Петроград.

Именно тогда она и встретилась с Александром Блоком, которому предложила возглавить новую организацию. 27 июня Блок избирается председателем Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов.Часто мне приходилось встречаться с Блоком и по делу, так как он был избран председателем Петроградского отделения Союза поэтов, а Всеволод Рождественский и я - секретарями.
Первое собрание поэтов было 27 апреля 1920 года у Чернышева моста, в старинном доме. Собралось очень мало поэтов, но Блока это не смутило.
Присутствовали: Блок, Белый, Гумилев, Лозинский, Оцуп, Рождественский.

Этот список поэтов составил ядро будущего Союза поэтов. Я отвезла в Москву Брюсову протоколы наших собраний, московский президиум Союза поэтов утвердил состав президиума Петроградского отделения. Я рассказывала Валерию Яковлевичу, что некоторые петроградцы говорили с неудовольствием о том, что именно московские поэты считают себя объединяющим центром.

Действительно, сам тон тогдашней петроградской литературной жизни очень отличался от московского. Если в Москве он определялся Маяковским, Есениным, Брюсовым, Пастернаком, то здесь -- Блоком, Гумилевым, Ахматовой, Лозинским, Кузминым... Чувствовались и разные традиции, уходящие корнями еще в пушкинскую эпоху, и совершенно иной ритм жизни, иной характер взаимоотношений.
Председателем был избран Блок, секретарями -- Рождественский и я, членами президиума были Оцуп, Лозинский, Эрберг10, Зоргенфрей11. Позднее в президиум вошла и М. М. Шкапская. Председателем хозяйственной комиссии была Н. Грушко12

Блока поддерживали Рождественский, Эрберг, Шкапская и я; Лозинский, Грушко, Кузмин, Ахматова держались нейтрально. Группа молодежи объединялась вокруг Гумилева; они были наиболее активны.
Блок не пропускал ни одного заседания и входил во все мелочи. Так, у нас при союзе служил сторожем и курьером матрос. Однажды Блок приходит ко мне и достает какую-то бумажку: "Вот, чтобы не забыть. Матросу нужно: 1) дать бумагу, чтоб его отпускали с корабля; 2) прописать в домком".

Этот матрос почитал Блока за командира. Обычно он являлся к Александру Александровичу утром за распоряжениями. Блок давал ему поручения и посылал ко мне. Матрос рапортовал. Ему нравилось работать в Союзе поэтов. "Я понимаю так, что здесь я на культурном посту". А Блоку нравилось, что курьером у нас матрос. Блок заботился о дровах для союза и хотя бы о единовременных пайках для особо нуждающихся членов. Так, я помню его хлопоты о пайке для Кузмина.
   Стали устраиваться вечера; первым публичным вечером был вечер вернувшихся с фронтов гражданской войны Городецкого и Рейснер. Блок сказал вступительную речь о задачах союза и тех новых молодых силах, которые мы ждем. Речь эта опубликована в Собрании его сочинений.
   Я привыкла к шумным московским литературным собраниям, к их простой, товарищеской атмосфере. Даже присутствие Брюсова или Вячеслава Иванова не сдерживало молодежи. Кипели споры, и бурно высказывались мнения. Помню вечера, на которых мне приходилось выступать в кафе поэтов "Савойя" с Есениным и Брюсовым, казалось бы, такими разными поэтами, но связанными одним дыханием эпохи. И публика эти общие выступления встречала как нечто закономерное. Там дышалось легко.
   А здесь -- в Петроградском клубе поэтов -- как все было холодно, чопорно и чинно! Переговаривались друг с другом, а общего разговора не получалось. Он даже и не начинался.
   С облегчением расходились.
   В августе нашла я маленькую комнату на Офицерской, главное достоинство которой была близость к дому Блока. Со всех заседаний Союза поэтов мы всегда вместе возвращались домой.
   Спутник мой не любил носить портфель, ненавидел всякие свертки, даже под руку ему не нравилось брать. Он шел рядом твердым шагом, поддерживая меня только в самых темных и скользких местах, доводил до дому, и мы долго еще разговаривали в арке ворот.
Осень 1920 года. Нет хлеба. Нет дров. Поэты голодают...
   В моей записной книжке того времени -- обрывок какого-то спора на заседании Союза поэтов. Обмениваемся записками. Всеволод Александрович Рождественский, Мария Михайловна Шкапская и я.
   Самая суть сейчас неясна. Однако можно понять, что надо идти в какое-то высокое учреждение, где встречали нас не очень любезно, и просить о материальной помощи союзу.
   Рождественский пишет: "По-моему, навязываться не стоит. Побольше достоинства!" Я отвечаю: "Я тоже склоняюсь к этому, но голод Ахматовой, Кузмина, Пяста и многих..
Меня поражало внутреннее одиночество Блока в тогдашней литературной среде.
С подавляющим большинством петроградских поэтов у него не было не только дружбы, но даже близкого знакомства и приятельства, как в прежние годы с Вячеславом Ивановым, Георгием Чулковым, Мережковским 16. С М. Л. Лозинским у него были корректные, взаимно уважительные отношения. Блок высоко ценил его переводы, говорил об их благородном мраморе. Лозинский не только любил Блока, но и уважал и понимал его принципиальность. Когда Блок вышел из президиума союза, и Лозинский ушел с ним, хотя был в свое время одним из столпов акмеизма.
   Кузмин был поглощен собственными переживаниями и стихами, да и был Блоку чужд, хотя ему нравились "Александрийские песни" и Кузмина он считал настоящим поэтом. Блок был в хороших отношениях с Зоргенфреем и Сюнненбергом, но это были второстепенные поэты, значения не имевшие. Думаю, что Александр Александрович глубоко ценил их за порядочность и понимание его поэзии, его устремлений.
   Пролетарские поэты держались особняком. В Союз поэтов они тогда или совсем не входили, или входили только формально, активного участия не принимая. Блок с ними не общался.
   Оставался Белый ("брат", как о нем отзывался Блок, но и враг). Братья могут быть и врагами. Они мало встречались, в то время больше на заседаниях Вольфилы. Отношения их были сложны, но Блок и его мать находили у Белого черты гениальные.
   Связывало их издательство "Алконост", близкое обоим и как бы воскрешавшее традиции их молодости. Разделяла их антропософия, к которой Блок относился отрицательно. Эта двойственная связь "братьев"-врагов сказалась и в двух столь различных текстах воспоминаний Белого о Блоке различных прежде всего по тональности7.

Пяст, с ранней молодости связанный с Блоком, разделявший с ним увлечение Стриндбергом, Пяст, к которому Блок всегда относился с терпением и заботой, летом 1920 года еще не подавал ему руки за "Двенадцать". Блок принимал это с грустной усмешкой, но ему было больно.
   Однажды осенью Блок тихо сказал: "Я его понимаю и не сержусь на него. Вы с ним встречаетесь (мы с Пястом жили в Доме искусств в одном коридоре. -- Н. П.) Как он живет сейчас?"
   А жил Пяст ужасно. Весь паек он отдавал оставленной им семье -- жене и детям. Всегда голодный, оборванный, он бродил целыми ночами по Дому искусств и декламировал стихи громким, воющим голосом или стучал к соседям, будя их на рассвете, чтобы рассказать о видениях, тревожащих его больной ум.
Я видела, что Блок сердечно жалеет его и помнит старую дружбу, и мне страстно хотелось их помирить. Я рассказывала им друг о друге и долго была такой передаточной инстанцией, смягчая обе стороны, и наконец урезонила Пяста.

На следующих выборах Блока "за неспособность" забаллотировали как председателя, а выбрали Гумилева. Отстаивать свое председательское место -- ничего более чуждого Блоку и вообразить нельзя.
Его неудачное «начальствование» обычно объясняют тем, что в союзе доминировали «гумилёвцы», более «правые», чем Блок, и в политическом, и в эстетическом плане. Это, в общем, верно, но есть и более глубокая причина — личностного свойства. Блок по складу характера интроверт, он по возможности избегает больших собраний, выступлений. Соглашается, лишь когда избежать этого по каким-то причинам нельзя. Блок никогда не был кружковым «гуру», он не склонен «вещать», «зомбировать» людей и сплачивать их вокруг себя. Вокруг него не «роятся», как вокруг Брюсова, Горького, Гумилёва. Все это закономерно приводит к тому, что 5 октября после общего собрания союза Блок отказывается от председательствования. 13 октября в записной книжке значится: «Утром пришло поэтов пятнадцать и заставило меня остаться председателем Союза». Не упомянут Гумилёв, который возглавлял делегацию (согласно свидетельству Павлович, изложенному пятистопным ямбом в ее поэме о Блоке).

Когда Блок ушел, с ним ушло большинство членов президиума: Рождественский, Лозинский. Бразды правления он передал Гумилеву не без чувства облегчения.
Когда через некоторое время к нему явилась делегация союза во главе с Гумилевым (сколько я помню, в нее входили Георгий Иванов и Нельдихен), Блок наотрез отказался вернуться. Как он рассказывал мне, в том разговоре с ними он впервые употребил формулу: "Без божества, без вдохновенья", которая потом стала названием его последней, предсмертной статьи, направленной против акмеизма. В этот период в петроградской поэзии ясно определялось два стана. Никаких общих путей не было.
   Но для Блока было ясно, что новые поэты придут. Он верил в то, что придут новые люди, а "будут люди, будут и слова", говорил он.

Номинально Блок остался на посту, но от организационных обязанностей он свободен.
Вот дневниковая запись: «Вечер в клубе поэтов на Литейной, 21 октября, — первый после того, как выперли Павлович, Шкапскую, Сюннерберга и Рождественского и просили меня остаться.
Мое самочувствие совершенно другое. Никто не пристает с бумагами и властью.
Верховодит Гумилёв — довольно интересно и искусно. Акмеисты, чувствуется, в некотором заговоре, у них особое друг с другом обращение. Все под Гумилёвым».

***
Так случилось, что я была с Всеволодом Рождественским знакома. Это очень странно звучит, ну как так, обыкновенная советская девчонка и вдруг была знакома с большим русским поэтом, осколком эпохи Серебряного века?! Но уж так сложилось...

Я жила и училась в городе Пушкине, который почему-то в советское время получил и второе название - Детское Село. Школа наша размещалась в центре города, во внушительном каменном здании, с большими окнами и дверями, украшенными лепниной. Снаружи здание выглядело очень впечатляюще, но внутри это была обычная советская школа, лишь классы, да залы для переменок в ней были побольше.

Но в 1970 году мы, ее ученики, вдруг узнали, что школа наша оказывается очень старинная, еще дореволюционная. И где-то наверху было принято решение отпраздновать 100-летие со времени ее основания. Это для нас звучало не совсем понятно, ведь для всех советских учеников история страны начиналась с 1917 года. А все что было до того - это почти что эпоха палеолита! Согласно советским учебникам до революции была лишь отсталая, убогая, нищая Россия, а вот нам, советским детям, несказанно повезло родиться и жить в прекрасном Советском Союзе! Но к чему же тогда вспоминать и отмечать убогое прошлое, поневоле задавали мы себе вопрос?

Однако вскоре мы узнали об этом "убогом прошлом" немного больше. Оказывается школа наша называлась до революции Царскосельская Императорская Николаевская гимназия. История ее началась еще с 1866 года, когда 148 обывателей Царского Села и Павловска обратились в царскосельскую городовую ратушу с просьбой об учреждении в городе семиклассной гимназии. К этому времени в Царском Селе уже действовали женское духовное училище и женская Мариинская гимназия, а среднее мужское учебное заведение отсутствовало.

Ну а после торжественного открытия гимназии начались ее будни. Воспитанники гимназии носили шапки с вензелем "Ц.С.Н.Г" (царскосельская николаевская гимназия). В гимназии была церковь Рождества Богородицы. Коридоры и актовый зал были украшены лепниной, копиями античных скульптур, на стенах висели различные картины, а на полу стояли вазы с живыми цветами.

Главным отличием Николаевской гимназии от других гимназий того времени было всеобщее увлечение гимназистов поэзией. Силами учеников издавался рукописный литературный журнал, проводились художественные вечера, на которых гимназисты читали свои стихи. Помимо обязательных уроков, гимназисты могли заниматься: музыкой, пением, танцами или фехтованием.

С 1896 по 1905 годы директором Николаевской гимназии был И.Ф. Анненский. Поэт жил в директорской квартире. Квартиру инспектора, на первом этаже, занимала семья протоирея А. В. Рождественского, который преподавал в гимназии закон божий. Это был отец Всеволода Рождественского.

Известными воспитанниками гимназии были: славянофил Н.А.Данилевский, академик М.Ф. Глазунов, артист М.И. Царев, режиссер Н.П. Акимов, поэты - Н.Гумилев, Н.А. Оцуп, В.А. Рождественский, искусствовед Н.Н. Пунин.

После революции 1917 года гимназия сразу потеряла приставки Императорская и Николаевская и стала просто Царскосельской мужской гимназией. Памятная мраморная доска была снята и разбита. Вскоре Царское Село переименовали в Детское Село и, согласно декрета ВЦИК от 16 октября 1918 года, гимназия стала именоваться Детскосельской первой единой трудовой школой, где стали учиться и девочки.
Николай Гумилев отнесся к переименованию города с сарказмом и в 1919 году записал стихи:

Не Царское Село — к несчастью,
А Детское Село — ей-ей!
Что ж лучше: быть царей под властью
Иль быть забавой злых детей?

Так вот в какой школе я оказывается училась! Но во время моей учебы не было в ней уже ни церкви, ни внутренней лепнины, ни статуй, ни картин, ни цветов. Превратилась эта роскошная гимназия в обыкновенную советскую школу, только классы и залы в ней были попросторнее! И вот после принятого решения о праздновании столетия школы дали нескольким лучшим ученикам поручение: посетить еще оставшихся в живых бывших царских гимназистов, передать им приглашение, и записать их воспоминания. В числе этих учеников оказалась и я, а в числе бывших гимназистов поэт Всеволод Рождественский.

***
Вспомнить мне об этом посещении особенно нечего. Если бы я знала о поэте и о том времени все то, что я поняла сейчас, то, без сомнения, ни одного слова бы его не пропустила, все бы отметила и записала. Но тогда я была просто глупая советская девчонка.

Жил Всеволод Рождественский с женой в Ленинграде, на Набережной канала Грибоедова, дом 9. Квартира была небольшая и, по нашему мнению, ужасно старомодная. Ведь мы тогда все, что не вписывалось в наше советское бытие, считали ветхозаветным. Потолки в этой квартире были непривычно высокими, мебель темной, массивной, портреты в золоченых рамах висели на стенах. Какие-то старомодные громоздкие буфеты резного дерева, пуфики, кресла, письменный стол.
У нас же в наших тесных "хрущевках" все было по-другому - стояли у всех одинаковые, с трудом добытые польские гарнитуры (помните "Иронию судьбы"), с обязательными светлыми лаковыми сервантами и такими же столами со стульями. И на стенах у нас красовались репродукции шишкинского "Утро в сосновом лесу" или же сшитые вручную коврики. А тут повсюду какие-то замысловатые безделушки и фото в рамочках стоят, видимо напоминающие о дорогих людях и памятных событиях. В общем нам все это было непонятно и странно.
Да и сами хозяева- Рождественский и его жена показались какими-то замшелыми пережитками прошлого! В те годы еще встречались на ленинградских улицах подобные старушки, красивые, элегантные, в черных кружевах, и мы, глупая советская детвора, за ними гонялись и дразнили: "Старая барыня на вате!"

Помню, что В.Рождественский рассказывал нам что-то о гимназических проказах, но и шалости эти казались нам какими-то старомодными и безобидными, то под роялем они прятались, то какие-то мелкие каверзы учителям устраивали. То-ли дело мы, какие только хулиганы и драчуны не встречались в советской средней школе.

Ничего-то мы тогда не понимали, а ведь, как я знаю, в то самое время занимался Всеволод Рождественский переводами зарубежной поэзии (в основном с французского) и готовил книгу «Средоточие времён». И как же мне теперь жаль, что не расспросила, не вникла, не записала. Вернуть бы это время! Очень стыдно, вот и приходится теперь обходиться литературными источниками.