История о карлике де Маликорне и его бреднях

    
         Я нарек этого чудака, моего оппонента Леонида, высоким титулом герцега де Маликорна, заимствованным из старой хроники о «Городе Мастеров», отнюдь не ради почтения.
         Напротив, сей титул призван обнажить всю бездну его низости. Вспомните: в той сказке был и другой горбун — метельщик Караколь. Но какая разительная разница! У Караколя под кривым хребтом билось сердце чистое и верное, он любил свой город, народ и стоял за него горой. Наш же кривоногий «герцог» — лишь жалкий карлик духа, чьё внешнее уродство есть лишь бледная тень уродства внутреннего. Караколь был велик душой, а Маликорн мелок во всём: от маленького роста до кривых помыслов.
        был этот литературный карлик с таким внушительным горбом, что по нему можно было сверять календарь: каждый год подлости добавлял к нему новый бугор. Характер его был столь гнусен, что горожане, не выдержав вечного брюзжания, вынесли его вместе к чертовой матери, с чернильницей, за околицу.
       «Ступай, — сказали они, — ищи себе слушателей там, где любят, когда на всё святое плюют».
         И пошёл он скитаться по белу свету, гонимый сквозняками дурной славы пасквилянта. В начале черт занес его в Бургундию. Но недолго он пробыл в Бургундии — и там он быстро надоел всем, ругая местное вино и называя песни бардов «шуршанием сухих листьев». Потом подался к Мёртвому морю и осел в окрестностях пустыни Негев, в городе Семи Колодцев — месте, где даже ветер шепчет с сарказмом и верблюды хмурые и одногорбые.
         Там-то он и нахватался вирусов русофобии: сидел на камнях, дышал пыльным и сухим воздухом и всё больше ненавидел всё русское, пока не заболел этой ненавистью всерьёз. Так из просто неприятного типа он превратился в настоящего либераста — гордого своей обидой и уверенного, что истина бывает только в миноре.
         Но главная беда косандылого герцога крылась в том самом горбу — серьёзном физическом дефекте, который причиняя страдания, породил моральное уродство.

         Врачи бы сказали, что хроническое недовольство жизнью было буквально «вписано в его осанку». Из-за тяжести на спине он всё время смотрел на мир снизу вверх — и оттого видел в нём одни только поводы для желчи.
         В лечебнице, куда его в итоге определили, доктор меланхолично заполнил медицинское заключение № 666;Е.
Клинический диагноз гласил: «Выраженное биполярное расстройство с раздвоением личности». В маниакальной фазе — патологическая склонность к пасквилям, в депрессивной — убеждённость, что мир устроен неправильно, если в нём есть что-то доброе.
Сопутствующий диагноз был ещё печальнее: хроническая обида, гипертрофированная тяга к банам и острый дефицит эмпатии. «Чистый неандерталец в камзоле», — приписал врач на полях.
 Прогноз для выздоровления был признан сомнительным, ибо пациент влюбился в свои болезни.
Комментарии к заключению уточняли: выраженная деформация позвоночника оказывает стойкое деформирующее влияние на психику. При своевременном обращении к ортопеду возможно было бы устранение кривизны позвоночника с помощью стержня Блискунова, а также удлинение укороченных конечностей аппаратом Илизарова для улучшения пропорций тела....

         Однако пациент не воспользовался возможностями современной медицины. Он предпочёл использовать свой физический недостаток как оправдание для морального гниения.
       «Да, — вздыхал доктор, — медицина шагнула вперёд, но насильно душу не выпрямишь».
         В Городе Мастеров были специалисты — толковые профессионалы, способные исправить любую деформацию грудной клетки. Но на пути герцога не встретился ни один человек, который посоветовал бы ему обратиться в Ортопедический Центр.
 А жаль: вместо того чтобы гнуть спину от злобы, ему могли бы её поправить.

         Но жалкий уродец де Маликорн выбрал иной путь — гнуть под себя литературу.
         Однажды на митинге несогласных он получил плакатом по пустой голове и вдруг «прозрел»....
         Начал писать итальянским карандашом странные тексты про любовь к арбузам, пожилым женщинам и секс в красном уголке общежития . Сюжеты были столь нелепы, что даже верблюды отворачивались от него с недоумением.
         За такие патологические сюжеты его определили в лечебницу повторно — как человека, которому срочно нужен покой, транквилизаторы, холодные ванны и отсутствие бумаги. Но едва он вышел на волю, его пригрел балаган пасквилянтов на Прозе.ру.....
        И Жизнь его заиграла кислотными красками и специфическим, вонючим амбре. Он нашёл на площадке единомышленников, сколотил банду вечных недовольных человекоподобных злобных карликов.
        Вместе они принялись угнетать Вольный Город Мастеров: банили несогласных, затыкали рты патриотам и запихивали честные слова в Чёрный Ящик. Это было место, где буквы теряли голос, а смыслы оседали пылью под замком карлика.

— Мы боремся за чистоту литературы! — визжал герцог, размахивая своим кривым пером. — Никакой правды, которая не совпадает с нашим настроением! Мастера только вздыхали: «Опять этот горбун портит воздух».
        Но поделать ничего не могли — у банды были кнопки и правила, написанные невидимыми чернилами. У них была уверенность, что их личная обида на жизнь важнее любого таланта и любой любви к Отечеству.
        И вот однажды, когда герцог в очередной раз отправил в Чёрный Ящик поэму о родной земле, раздался стук в двери балагана. Это пришёл Роскомнадзор — не для трагедии, а для наведения порядка на этой площадке и проверки действующих правил.

— Так-так, — произнёс госудпрственный инспектор, доставая «Акт о превышении полномочий».
— Чёрный Ящик? Список забаненных? И этот гражданин с горбом, решивший, что он — единственный арбитр вкуса?
        Герцог закричал о «свободе творчества», но ревизор был неумолим. Он ткнул пальцем в пункт правил: «Запрещено использовать модерацию как инструмент личной мести и коллективного брюзжания».

— Свобода творчества, — пояснил представитель, — это когда могут творить все. А когда один карлик с плохим настроением решает, кому говорить, а кому — нет, это уже административное правонарушение.

         Чёрный Ящик распахнулся. Из него выпорхнули все забаненные строки, все честные слова, которые герцог пытался спрятать. Страницы снова обрели голос, а мастера наконец-то смогли говорить громко и свободно.
         А герцог де Маликорн съёжился так, что его горб стал казаться просто неудобным рюкзаком. Он забормотал про «субъективное мнение», но Роскомнадзор лишь оформил протокол и забрал у него шипящее перо.
        Маликорна отправили в архив с пометкой: «Хранить как пример того, как не надо делать». С тех пор в Городе Мастеров стало тихо — не от страха, а от того, что все могли дышать. А детям рассказывают эту сказку, чтобы они знали: сила не в том, чтобы всех банить, а в том, чтобы иметь открытое сердце и любить Отечество.

Эпиграмма на горбатого пасквилянта.

С душой кривой, под стать спине,
Ты в желчи топишь свой чернильник.
Привыкший ползать в стороне,
Ты — злобной скуки сообутыльник.

Ты предал край, где был рождён,
Ища приют у мёртвой влаги.
Своим бессильем окрылён,
Мараешь честный лист бумаги.

Заткнуть уста, сокрыть закон —
Твоя ничтожная забава.
Но твой пасквильный легион —
Лишь пыль у входа в храм наш славы.

Ступай ты на хрен, горбатый шут,
В свою пустыню, к мёртвым водам.
Тебя забвенье и позор найдут,
Как всех, кто врал моим народам!