Часть 1. Глава 10. Гадания на кофейной гуще

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ… НЕ ДОЛЖЕН!.. Часть 1. Глава 10. Гадания на кофейной гуще.

Следующее письмо от Ирины Александровны пришло необычайно быстро. Олеська ещё даже не успела начать тревожиться и поэтому была счастлива просто безгранично. Достоверно описать словами её тогдашние ощущения практически невозможно, но для Олеськи, в буквальном смысле слова, в те дни и месяцы весь мир вращался вокруг этой женщины и её писем. Она не просто обожала её, - она её боготворила, - и об этом можно было говорить без малейшего преувеличения. Она жила тогда лишь от письма до письма, а в перерывах между ними в её тяжкой жизни не было никакого просвета.

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Только я было подумала, что вот-вот должно прийти от Вас письмо, и тут же нашла его в своём почтовом ящике. Спасибо!

За своё предыдущее послание я собралась было извиняться, - оно было сумбурное и тяжёлое, - сказалось всё дикое напряжение тех дней. Но Вы не обиделись и, судя по всему, всё поняли правильно, и я ещё раз подивилась тому, что Вы, такой юный, такой малопроживший, малоповидавший человек, при этом так мудры.

Хорошо, что Вы верите в Россию. Да, она должна возродиться, не может не возродиться, но какую цену заплатим мы за это?.. Теперь уже ясно, - цена будет страшная…

А низость тех, кто устроил этот спектакль, кто толкнул мальчишек под танки во имя лжи, выплеснул на площади и улицы океаны людской ненависти, низость этих людей, увы, закономерна. Они – прямые наследники большевиков и фашистов, а не Гитлер ли бомбил свои же города, дабы вызвать в немцах ненависть к врагу? Вы возмущены тем, что для них нет ничего святого? А откуда ему быть? Они, партийные продвиженцы, все эти ельцины, собчаки, поповы, яковлевы, - делали себе карьеру, славя Ленина и Партию, и, поднявшись, крушат ныне старых кумиров, делая карьеры ещё более крутые. Они меняют ложь на ложь и подлость на подлость, и цена любому из них – тридцать сребреников. Вас ужасает, что люди им верят? Люди хотят верить победителям, хотят верить тем, за кем идёт толпа, - так безопаснее. А толпа не бывает права, ибо не умеет думать. Прав бывает только человек.

У нас в редакции ныне, как в окопе. «На войне, как на войне…» Впрочем, и всегда так было. Все перенесли на ногах грипп, в результате чего на Командоре всё висит, как на вешалке, и глаза у него вдвое больше на похудевшем лице. Я таскаю в редакцию арбузы и яблоки, чтобы народ ел витамины, главным образом, чтобы Командор ел, и радуюсь, видя, с каким аппетитом всё это пожирается.

К нам в редакцию приходит очень много писем, и, если Вы боитесь, чтобы Ваше не затерялось, присылайте конверт в конверте, - то есть, ему на мой адрес, я передам ему и, разумеется, не прочитаю.

Пишите нам!

И спасибо Вам за всё!

Ирина Александровна».

Олеся отложила письмо в сторону и на секунду задумалась. Что-то её в нём насторожило, правда, она пока ещё не готова была дать этому определение. Хотя очень старалась…

Письмо было хорошим. Впрочем, как и всегда. Но в нём Ирина Александровна ни разу не назвала Невзорова по имени, - только Командором. Красиво, конечно же, - и Олеське это слово очень даже нравилось, - но только вот в письме оно звучало порой как-то слишком уж официально. Даже немного по казённому. А вот его имя – Саша – оно словно роднило их, делая ещё более близкими. Как будто между ними существовала какая-то общая тайна, и они были не такими чужими и далёкими, как на самом деле.

А ещё, вне всякого сомнения, умная и мудрая Ирина Александровна очень удачно использовала слово «наш» и с его помощью буквально могла манипулировать своей юной неопытной подружкой, направляя её в любую нужную ей сторону. «Наш друг», «пишите нам», - этими фразами её письма буквально пестрели. Она как бы давала тем самым понять, что речь идёт не только о ней самой. Это давало надежду… Безумную надежду… Но, благодаря ей, Олеська находила в себе силы жить дальше…

Вот какая мешанина страстей кипела в её бедной голове в четырнадцать лет!..

Писать Невзорову Олеся пока, естественно, вовсе даже и не собиралась. Да и мыслей у неё на тот момент в голове никаких путных не было. Она всего лишь пыталась узнать, получил ли он её прошлые письма. Только, либо Ирина Александровна что-то не так поняла, либо он этих писем действительно не получал, но на её наивный вопрос она так и не ответила. Зато, после этого её предложения, Олеся почувствовала себя просто обязанной последовать её совету и хоть что-то написать. И поэтому, несколько дней спустя, действительно послала на её адрес ещё одно письмо, - как и советовала ей Ирина Александровна, «конверт в конверте». Признаться честно, оно было полностью высосано из пальца и, даже на Олеськин не слишком искушённый взгляд, совершенно ничем не примечательно. Но она искренне полагала тогда, что у неё просто нет другого выхода.

На этот раз Ирина Александровна почему-то опять не отвечала очень долго. «Секунды» тем временем ещё раз прикрыли, потом, к счастью, снова открыли. Олеся безумно волновалась, - просто с ума сходила от беспокойства. Помимо чисто внешних тревог, - таких, как очередное закрытие передачи и опасений за жизнь Невзорова, - она почему-то каждый раз безумно боялась обидеть Ирину Александровну каким-либо своим неосторожным словом. Привыкшая жить с постоянным чувством вины, - спасибо за это её любимой маме, которая всю жизнь шантажировала её своими неимоверными страданиями из-за такой непутной дочки, как Олеська, и угрозами разлюбить её, если она срочно не исправится, - Олеся и здесь смотрела на жизнь под тем же углом. Ей постоянно казалось, что даже сквозь разделяющее их расстояние взрослая умная женщина сумеет разглядеть её немыслимые недостатки и, ужаснувшись, попросту бросит её из-за них. А она на тот момент не могла даже помыслить об этом. Для неё это было бы равносильно смерти.

Прошло уже больше месяца со дня отправки последнего письма Невзорову, а от Ирины Александровны по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Олеся просто не знала, что ей и думать по этому поводу. Будучи просто болезненно неуверенной в себе, она постоянно пыталась осознать свою вину и понять, что такого ужасного она совершила на этот раз?.. Чем она могла так её обидеть?.. Что она сделала не так?.. Олеська и так прекрасно осознавала, что никого хуже неё нет в этом мире, но неужели же и эта женщина, находясь за тридевять земель от неё, сумела понять это, возненавидела её и бросила?..

Но на этот раз, к счастью, всё обошлось, и вскоре она увидела в своём почтовом ящике долгожданную весточку.

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Получила от Вас вот уже недели две назад письмо, и вот только теперь собралась на него ответить: не хочется писать чушь, абы было написано, а для толкового письма надо собраться с мыслями, а работы, как всегда, невпроворот, и не только чисто редакционной.

Сейчас во Внешторгиздате готовится к выпуску моя новая книга «Паноптикум. Александр Невзоров и его капричос». Я написала её этим летом. Книга вот-вот будет в наборе, и это, конечно, счастье. Но я уже готова к новой работе, есть новые мысли, но совершенно нет времени…

Работа «Секунд» стала необычайно тяжела, - открыть-то нас открыли, но «давят» в десять раз сильнее прежнего, чего только не выдумывают, чтобы осложнить выход в эфир, а то и просто сорвать его, - это им пока, слава Богу, не удаётся! Последний «Паноптикум» Командор и команда снимали с шести часов утра, а к двенадцати отсняли основной постановочный материал, потом на «Русском видео» - в телецентре монтаж дали на вечер, - монтировались в таком темпе, что голова шла кругом. В это время вторая бригада, - и с нею Ваша покорная слуга, - носилась по городу, снимая документальный материал, а потом «домонтировались» вечером уже на родном телевидении. Командору было некогда присесть, выпить чаю, съесть бутерброд. В шесть вечера я привезла в редакцию яблоки. Вымыла и поставила на стол. Через две минуты их уже не было. Я только успела проследить, чтобы Александр Глебович съел хотя бы два, а не одно…

А когда повторяли «Паноптикум» «Дело детских врачей», и перед этим был кусочек обычного выпуска, получилось не десять минут, а восемнадцать… Командора предупредили: сокращайтесь до десяти минут эфирного времени или вырубим. Он сказал: «Что ж, пусть вырубают!» «Паноптикум» показали весь. А потом оказалось, что выпускающая в эфир получила приказ отключить нас и категорически отказалась: «Я не вырублю эту программу! Не могу!» В результате два человека получили выговор за подписью Югина: эта храбрая девушка за невыполнение приказа и наш Командор «за перерасход эфирного времени»…

Вот так и живём. «На войне, как на войне…» И что делать, если наша крохотная десятиминутная передача волею судьбы и Божьей волей стала духовным знаменем нашей лишённой прав, ошельмованной, оболганной оппозиции… А в оппозиции сейчас весь наш народ, - опять же волею судьбы, - даже те, кто ещё не понял, что, оставив их без надежды, без будущего, без прошлого, демократы обрекли их быть в оппозиции.

А так хочется, чтобы наступил рассвет! Я знаю, что он наступит, твёрдо знаю! Но… Очень хочется дожить! Малодушие… Очень уважаю девиз рыцарей Тевтонского ордена: «Делай как надо, а там, что будет!» Спасибо Вам, милый наш друг!

Ирина Александровна.

P.S. Получила письмо для Командора. Завтра передам! »

Стоп!.. Олеськины чувства при прочтении этого письма можно было охарактеризовать одним этим словом. Как будто тормоз какой-то сработал на последних строчках, заставив снова вернуться к началу. И ещё раз всё переосмыслить.

Это было единственное письмо Ирины Александровны, в конце которого не стояла дата. Так что, теоретически, оно действительно могло быть написано месяц назад, спустя две недели после получения очередного Олеськиного письма, отправленного, кстати говоря, ровно полтора месяца назад. Но вот что касается повторения «Паноптикума» «Дело детский врачей»… Оно было всего лишь несколько дней назад. Следовательно, это письмо должно было быть написано, как минимум, через месяц после получения Олеськиного. Так при чём же здесь тогда две недели?..

Что-то здесь никак не состыковывалось…

Письмо Невзорову Олеська отправила чуть позже, примерно неделю спустя. По её подсчётам, он должен был получить его как раз в день очередного закрытия передачи. Олеся тогда ещё очень сильно переживала по этому поводу… И всё это должно было произойти, по логике вещей, примерно месяц назад…

Так как же тогда так вышло, что Ирина Александровна передаст его только завтра?..

Слишком много было вопросов, на которые Олеська так и не смогла найти тогда ответы. И она предпочла просто забыть о них, хотя в её беспокойной голове уже зашевелились кое-какие дурные мыслишки…

Тем временем, несмотря на её видимую полнейшую погружённость в выдуманный полуфантастический мир, Олеськина реальная жизнь тоже не стояла на месте. Они словно шли параллельно друг другу, эти две ветви одного дерева, и со временем Олеся даже научилась разделять их и переживать каждую по отдельности.

В начале девятого класса, как раз тогда, когда она окончательно поссорилась с дядей Сашей, она познакомилась с Лёнькой. Произошло это так.

Было уже часов десять вечера. Олеська гуляла с собакой. Им навстречу попался какой-то молодой человек. Неожиданно он остановился и задал пару вопросов о Дине. Олеся ответила. Таким образом, они с ним разговорились и познакомились. Они даже немного постояли вместе, поболтали и… разошлись в разные стороны.

Олеся даже не знала ещё тогда, понравился ей этот её новый знакомый или же нет. Признаться честно, она попросту не разглядела его в темноте. Но, поскольку он проявил, вроде как, инициативу и познакомился с ней, Олеська, соответственно, вообразила, что нравится ему, и принялась мечтать о новой встрече. Правда, её немного расстроило, - или, скорее, даже насторожило, - что этот её новый знакомый не спросил у неё ни телефона, ни адреса. А проявлять инициативу и предлагать их ему она, разумеется, попросту не осмелилась.

Следующая встреча произошла примерно недели через две. И это случилось так же поздно вечером. В принципе, если бы этот её новый знакомый первый не заговорил с ней, Олеся попросту прошла бы мимо него в темноте, поскольку никогда не узнала бы его. Но он сам остановился и поздоровался. Они с ним опять немного поболтали, погуляли вместе, - в компании Динки, разумеется, и… опять расстались. На этот раз на целый месяц.

Через четыре недели он соизволил снова объявиться, - да ещё и не один. Вместе с ним был его друг, Денис, которого Олеська про себя тут же стала называть Денисочкой. Это был на редкость скромный, робкий и неразговорчивый мальчик, на которого, признаться честно, Олеська в тот день почти не обратила внимания. И, как оказалось, совершенно напрасно.

В четвёртый раз эта сладкая парочка появилась спустя несколько недель, тридцатого декабря, и предложила Олесе встречать с ними Новый год. Она посмотрела на них, как на полных идиотов, недоумевая в душе, неужели они действительно искренне надеются, что она может согласиться встречать Новый год в компании двух практически не знакомых ей парней. Естественно, она сразу же отказалась. А они и не стали особенно настаивать.

После этого случая Олеся поставила большой жирный крест на этих своих не совсем путных знакомых и забыла о них. Тем более, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем они встретятся вновь. А у неё и без них хватало проблем.

Перед Новым годом Олеськины нервы и без того были в ужасном состоянии. Писем от Ирины Александровны не было уже два месяца. Олеся испытывала разочарование и ненависть ко всему человечеству, - и в первую очередь, к этой лицемерной женщине, которая сначала поманила её, указав ей дорогу в лучший мир, а потом так вот бессовестно бросила. И она теперь просто не представляла, как ей жить дальше…

Смешно сказать, но Олеська, обычно такая деятельная и непоседливая, совершенно потеряла всякий смысл в жизни и почву под ногами. Не в силах заняться хоть чем-либо путным, она целыми днями гадала на картах и пасьянсы раскладывала. А по ночам во сне разгребала горы писем, - в поисках одного-единственного, которое ей никак не удавалось найти…

Ещё ни разу в своей жизни Олеська не ощущала себя такой никчёмной и беспомощной. Ведь она только сейчас вдруг до конца осознала, насколько хрупок мир, который она сама для себя создала, и как легко он может разрушиться…

Естественно, - что уж тут греха таить, - Олеська неизменно подумывала и о мести. Правда, она пока ещё не знала, как конкретно могла бы отомстить Ирине Александровне, - ведь та в силу очень многих причин казалась ей сейчас недосягаемой. Но и прощать её она тоже не собиралась. Ей было безумно тяжело; она чувствовала себя преданной и брошенной. Рушились все её наивные надежды; рвалась тонюсенькая ниточка, связывающая её с любимым человеком… Олеська боялась этого больше всего на свете. Потому что для неё на тот момент это было подобно смерти…

В конце концов, она не удержалась и снова написала Ирине Александровне обо всём об этом. Это было отчаянное, глупое, по-детски обиженное письмо, в котором она осмелилась умолять Ирину Александровну только об одном: просто сообщить ей о том, что она намерена прервать переписку. И после этого Олеська обещала навсегда оставить её в покое…

Несколько лет спустя, вспоминая эти свои письма Ирине Александровне почти с ужасом, Олеська просто не могла понять, как она могла в тот момент настолько забыть об уважении к самой себе?.. Она опустилась до того, что буквально умоляла эту женщину, - и, надо заметить, весьма странную и непонятную женщину, преследовавшую Бог весть какие свои загадочные цели, - не бросать её. Она была тогда настолько поглощена этим своим самоуничижением, что забыла про всякую гордость, достоинство, самоуважение, бросила всё это к её ногам и просто растворилась в её письмах. Причём, - что самое нелепое, - она даже не стеснялась признаваться ей в этом. В каждом своём письме некогда гордая и независимая девочка, так кичившаяся всегда этими своими качествами, рассыпалась в благодарностях за то, что на неё обратили внимание и даже тратят своё драгоценное время… Это был просто кошмар какой-то, - но Олеська открыто писала о том, что попросту не выживет, если её в очередной раз предадут, и слёзно умоляла свою взрослую «подругу» не делать этого…

Олеська, к сожалению, так никогда и не узнала о том, какие конкретно чувства двигали тогда Ириной Александровной на самом деле. А потом, со временем, это просто перестало иметь для неё какое-либо значение. Но пройдёт ещё немало месяцев и даже лет, прежде чем такое, наконец, случится…

А пока… Пока Олеська была просто на грани сумасшествия. Привыкшая к предательствам и разочарованиям, сопутствовавшим ей на протяжении всей её пока ещё недолгой жизни, она, тем не менее, действительно чувствовала, что этой измены она просто не переживёт…

И судьба сжалилась над ней. На этот раз.

Письмо до Питера – Олеся вычислила это уже давно – идёт четыре дня. Ответ от Ирины Александровны пришёл ровно восемь дней спустя.

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Мне бесконечно тяжко, что Вы обиделись на меня, но, честно говоря, зря обиделись. Я хотела, а может, уже и успела написать Вам, что для меня нормальная регулярная переписка невозможна, как, увы, и любая нормальная жизнь. Мой четырнадцатичасовой рабочий день, мои литературные труды, а в последнее время – моя общественная работа, связанная с Народным движением НАШИ, делают для меня невозможными многие вещи, привычные для нормальных людей. Я не могу уже год пойти в театр, уже месяцев семь-восемь не была в кино, читаю по ночам, если ещё остаются силы, совсем не читать не могу. Больше месяца не виделась с сыном и внуком… Хорошо, что хоть он не обижается! Друзей у меня, кроме Командора, всего трое, - двое женского пола, - и их я тоже почти не вижу, а о добрых знакомых, родне и прочих нечего и говорить… Друзья всё понимают, знакомые – в жуткой обиде. Не зная, не видя, этого не понять. Ещё поймите: письмо, чтобы оно говорило, а не просто было начирикано, нельзя написать, не собравшись, не откинув других дел, не справившись с мыслями, а у меня иногда месяцами нет такой возможности.

И всё же я верю, что именно Вы меня поймёте, и мы сможем общаться нормально, и мои «пробелы» Вас не остановят, Вы – очень умный и порядочный человек.

Не обижаюсь я и на Вашу матушку: в глубине души ей, конечно же, не импонирует Ваша привязанность к окаянным «Секундам», Командору и переписка со странной женщиной, у которой такая неженская жизнь и судьба. Повторяю, в глубине души, - она может и не осознавать этого до конца, - так что это не упрёк в лицемерии.

Последние полтора месяца были очень тяжелы, - работа шла в бешеном темпе, а ещё – заканчивала новую книгу, а ещё – две командировки в Москву и в Тирасполь.

А ещё два раза подряд тяжело болел Саша. Не знаю, заметили Вы или нет… Он ведь выходит в эфир. Один раз с температурой за сорок… Оба раза это был грипп. Во второй раз особенно страшный, мучительный. Температура не сходила четыре дня, он ходил весь мокрый, едва говорил. А по ночам мучался в жару и в бреду. Иногда звонил мне в час или в два ночи, и мы подолгу говорили, - спать он не мог… А один раз сказал: «Слушай, не могу больше… Сгораю! А вдруг загнусь?» И я схватила такси и помчалась к нему. В час ночи. Он встретил меня матом, злясь на самого себя. Потом, - весь в раскаянии и горчичниках, - просил прощения. И уснул, успокоенный, а я, сидя на кухне, гладила его кота и плакала. Потом уснула в кресле, а он утром опять ругался: «Тахта широченная, могла лечь с краю, - всё равно уже заразилась!» Вечером того дня у него почти пропала температура, и он сказал, что я умею колдовать.

Нет, колдовать я не умею, я умею любить.

А интересно, - когда всё более или менее нормально, мы с Командором очень скупо общаемся, и созваниваемся не каждый день…

В редакции сейчас всё более или менее неплохо. Живём в напряге, но хоть без дикостей откровенных.

Командор сейчас чувствует себя хорошо. Был в Каннах, на телефестивале, его приглашали в жюри, - в очередной раз обалдел от своей мировой известности и получил кучу интересных предложений о сотрудничестве.

Вот, вкратце, такие дела, хотя их, конечно, больше. Давайте так впредь: если мне никак будет сотворить письма, я черкну открытку, типа: «Жива, нахожусь в запарке, не сердитесь». А?

Обнимаю Вас и верю, что Вы не сердитесь.

Ирина Александровна».

Олеська дочитывала это письмо, и из глаз у неё текли слёзы. Да, оно крепко било по болевым точкам, несмотря на всю свою внешнюю кажущуюся безобидность. «Друзья всё понимают, знакомые – в жуткой обиде…» И Олеся прекрасно осознавала, что подразумевает Ирина Александровна под этими словами: мол, если ты – мой друг, делай соответствующие выводы. Точнее, если ты, конечно же, хочешь считаться моим другом… Чтобы понять всё это, даже не нужно было уметь читать между строчками…

Подробное описание тяжёлой болезни Невзорова было способно выжать слёзы даже из камня. Читая об этом, Олеська испытывала почти физическую боль. И жуткое, всепоглощающее желание хоть на миг оказаться на месте Ирины Александровны… Но, увы, это было невозможно…

А вот слово «матушка» её не на шутку покоробило. Оно звучало как-то неестественно, фальшиво, старомодно, одним своим наличием уже омрачая стиль всего письма. Олеська уже и не помнила точно, что конкретно написала тогда Ирине Александровне о своей маме; кажется, что-то вроде того, что мама не слишком одобряет их такую неравную переписку, зная, как дочь мучается и терзается в ожидании очередного письма. Проблема была в том, что ей действительно не всегда удавалось скрыть свои переживания от мамы, хотя она и прилагала немало усилий для этого. А всё остальное, о чём написала Ирина Александровна в своём письме, Олеська давно знала и сама, без её скороспелых выводов, которые тоже были ей, в какой-то степени, неприятны. Потому что она действительно была во всём права.

К Олеськиному величайшему сожалению, мама с самого начала не одобряла и уж, тем более, не разделяла её увлечений, и это было для неё самым обидным. И она сама давно уже пришла к весьма печальному для неё выводу, что её мама действительно предпочла бы иметь самого обыкновенного «нормального» ребёнка, и все «отклонения от нормы», присутствовавшие в дочери, не доставляли ей особой радости. И Олеся всегда мучительно переживала из-за того, что является одним сплошным разочарованием в глазах своей собственной мамы…

Честно говоря, даже спустя много лет ей всегда больно было вспоминать об этом. Ведь она так нуждалась в маминой поддержке в этот довольно трудный для неё период времени, а вместо этого её лишь осуждали и критиковали по поводу и без повода. И всё из-за чего?.. Всего лишь из-за того, что Олеся была совсем не такой, какой её мама желала бы видеть своего собственного ребёнка…

Впрочем, речь сейчас идёт не об этом.

К сожалению, Олеське не пришло в голову сохранить черновики своих писем Ирине Александровне, потому то они были бы наглядным свидетельством того, каким глупым и наивным ребёнком была она тогда на самом деле, каким чудесным сном виделась ей переписка с этой необыкновенной женщиной, и как боялась она в один прекрасный момент проснуться и посмотреть вокруг себя уже совсем другими глазами… Потому что больше в её жизни попросту ничего не было…

На этот раз ей самой потребовалось некоторое время на то, чтобы написать ответ. Зато следующее письмо Ирины Александровны пришло почти сразу же.

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Как всегда, Вы прислали письмо, на которое открыткой не ответишь. Слишком оно содержательно, слишком много в нём мыслей, чтобы отодвинуть общение «на потом».

Конечно, долг старшего и притом уже очень много повидавшего человека должен был заставить меня разразиться благими советами, что, мол, верить людям надо, надо этому научиться, что люди сложны, и нельзя делить их на плохих и хороших, это примитивно, и так далее…

А я говорю Вам: Вы правы. Правы, не веря почти никому, ибо Христос повелел любить ближнего, как самого себя, и вот только если так любишь, то и жертвуешь ближнему часть своей души, а если не так, то ближний тебе чужой, и боль его, и заботы, и душа для тебя ничто, а тогда зачем же он, - ближний-то, - будет тебе верить?.. А много ли есть людей, способных полюбить ближнего, как себя?..

Я встретила одного – Командора.

Его знакомые, - и малознакомые, и незнакомые, - воскликнут: «Как? Это он-то, эгоист, индивидуалист, прежде всего влюблённый в своё дело и за ним иногда не замечающий даже соратников и их нужды, это он-то любит ближнего, как самого себя?!» Я отвечу: больше, чем себя. Себя ему не жалко, себя он мучает… Но, мучаясь от нетерпимости этой жизни, от гнусности власть имущих, мучаясь, как мучились Салтыков-Щедрин и Достоевский, он при этом не делает скидки на то, что другие, прочие, не так чувствительны, как он, не так больны его любовью к истине, и, жалея их, он вступает в борьбу с мерзостью жизни, хотя сам мог бы просто уйти от неё, - в творчество.

И второе. Вы правы, что полярно делите людей на хороших и плохих. В ком дух выше плоти, Бог сильнее Сатаны, тот хороший, остальные могут быть куда, как хороши, доброжелательны, добры, милы, но… Маска падает, а под ней – тьма…

Очень советую Вам, - если сможете найти, - прочитайте одну потрясающую книгу. Не могу назвать её сказочной, - это не сказка… К стыду своему, никак не вспоминается автор… Но его многие знают, - он написал знаменитого «Хоббита». А книга, о которой я говорю, продолжение к «Хоббиту», и называется «Властелин колец». Это одна из любимых книг Командора, он любит её с юности, а сейчас её с удовольствием читает его десятилетняя дочка Поля. И я прочитала её год назад с изумлением и восхищением. Она как раз о том, о чём мы говорим, - о разделении Добра и Зла. Читаешь, - кажется бездна языческих фантазий. Вчитаешься, - глубоко христианское понимание истины. Прочитайте.

А Командор… Да, он хороший. У него нет маски. Он не сумел бы носить её. Правда, в эфир он выходит как бы в забрале, - на экране спокоен, ровен и часто – суров. И люди не видят света и детской доброты его глаз. Всё остальное забрало скрыть не может…

Что касается меня, то я понимаю Вас, если, конечно, это так, потому что хочу понимать, потому что он Вам дорог, а те, кому он дорог по-настоящему, дороги мне. И притом, Вы многое видите, как видела я, будучи девочкой, и рассуждаете о многом так же, как я когда-то.

На этом завершаю своё бестолковое послание: увы, работа есть работа.

Обнимаю Вас.

С уважением, Ирина Александровна.

P.S. Не хочется, не просыпайтесь! »

Легко сказать: не хочется, не просыпайтесь!.. Увы, жизнь, кажется, распорядилась по-своему…

В этот период у Олеськи опять появились очень серьёзные разногласия с мамой, никак не желавшей признать, что дочь – это не часть её самой, а отдельный разумный человек со своими желаниями и потребностями. Олеська совсем запуталась и была просто в отчаянье. Может быть, поэтому и написала снова о своих проблемах Ирине Александровне, потому что больше поделиться ей было, в принципе, не с кем. Правда, эта женщина опять всё поняла не совсем верно, - но, похоже, в этом была лишь Олеськина вина, так как она не сумела толком разъяснить ей всё, как следует. И ответ её «взрослой подруги» разочаровал Олеську до глубины души. А может быть, она просто почувствовала себя виноватой за то, что посмела делиться с ней такими сокровенными вещами. Ведь если бы об этом узнала её мама, она никогда не простила бы ей подобных вольностей…

Кстати, благодаря маме, от слова «подруга» Олесю коробило ещё много-много лет. Но именно так её мама всегда в разговоре называла эту женщину. С оттенком презрения и снисходительности, словно переписка дочери с ней – нечто настолько глупое, что не стоит даже воспринимать это всерьёз, а взрослая женщина, способная связаться с такой, как Олеся, вне всякого сомнения, должна быть, по меньшей мере, умалишённой. Тогда Олеське было безумно обидно всё это осознавать, хотя, возможно, в чём-то мама была действительно права. Но это была её жизнь, её чувства, её страдания и переживания, и никто, даже собственная мать, не имел права издеваться над ними и высмеивать их. Став взрослой, Олеся всё это прекрасно понимала. Но тогда… Тогда она не смела даже самой себе мысленно признаться в том, что мама может хоть что-то сделать не правильно. Уже сама только мысль об этом была бы величайшим преступлением, за которое её безжалостно покарали бы, если бы об этом стало известно…

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Вот уже две недели безуспешно пытаюсь написать Вам нормальное письмо. Ритм жизни опять уплотнился до ненормального состояния… Поэтому по договорённости посылаю открытку.

Живём мы сами видите, как… Трудно. Сейчас ещё труднее, - опять ****досы (имя героев августовской революции – Ельцин, Белый Дом, Свобода – ебелдос), опять они плетут свои паучьи сети вокруг Командора. Знаю, что выдержит, но очень трудно ему…

А с мамами почти всем тяжело, Олеся. Почти всякая мать пытается сделать дочь «по образу и подобию своему», а так не бывает. Если бывает очень трудно и обидно, Вы только на секунду представьте, вдруг её не будет совсем?.. Только потом перекреститесь и скажите: «Сохрани, Господи!»

Я скоро напишу Вам письмо.

Спасибо!

Ирина Александровна».

Обещанного три года ждут. В этом Олеська имела возможность убедиться на собственном примере.

Тем временем учебный год подошёл к концу. Олеська заканчивала школу буквально на последнем издыхании. К маю месяцу она уже возненавидела её настолько, что ей даже самой было страшно. О том, чтобы остаться здесь ещё на два года, не могло даже речи идти. И Олеся решила поступить в техникум лёгкой промышленности…

В принципе, что греха таить, это был абсолютно случайный – и, признаться честно, совершенно ошибочный – выбор. Олеська тогда просто вообще толком не осознавала, что именно делает, и не задумывалась над тем, зачем она собирается потратить целых четыре года жизни на приобретение профессии, которая ей будет абсолютно не нужна?.. Просто ей необходимо было в тот год хоть куда-то поступить. А этот техникум находился ближе всего к дому, - к тому же, у её мамы был там какой-то блат, так что, признаться честно, у неё и выбора-то особого не было. И она поступила именно сюда, теша себя напрасной иллюзией, что это ещё далеко не конец света, и потом, после окончания техникума, она непременно добьётся всего, о чём мечтает.

Кроме того, первый шаг к этому она на тот момент уже сделала.

Ещё полтора года назад Олеся твёрдо решила, что хочет заниматься журналистикой. И она до сих пор по-прежнему была уверена в том, что именно это – её выбор и её судьба. Ну, а то, что ей пока предстояло учиться на технолога швейного производства, - это была вынужденная мера, и не стоило даже особенно зацикливаться на этом. Тем более, Олеське давно уже было известно, что для поступления на журфак необходимо два года отработать в газете. И именно этим она и собиралась теперь заняться на досуге.

Для начала Олеся выбрала молодёжную газету «Юность», посчитав, что она прекрасно подходит ей для старта. Не представляя, как поступают в таких случаях другие юные журналисты, она просто позвонила в редакцию и, объяснив, что собирается в дальнейшем связать свою судьбу с журналистикой, сказала, что хотела бы начать с этой газеты.

Решиться на этот поступок, признаться, ей было совсем не просто, но она всё-таки сделала это и имела теперь все основания гордиться своей смелостью.

Редактор, правда, выслушал Олеську очень внимательно, - не высмеял и не послал, куда подальше, - и предложил приехать в любое удобное для неё время.

И она, не откладывая этого дела в долгий ящик, на следующий же день решила воплотить свои мечты в жизнь.

Увы, оказалось, что на этом весьма тернистом пути её ожидают такие подводные камни, о которых она поначалу как-то даже и не подозревала.

Во-первых, подойдя к зданию, в котором, как выяснилось, находится редакция газеты, Олеська вдруг почувствовала такое страшное смущение, что ей просто стало не по себе. На улице вокруг неё было немало людей, и, хотя все они спешили по своим делам, Олеська неожиданно, к неописуемом ужасу для самой себя, осознала, что просто не сможет сейчас зайти в редакцию на глазах у всех. Одна только мысль о том, что случайные прохожие увидят её входящей в это здание и, как ей казалось, вне всякого сомнения, сразу же поймут, для чего она сюда направляется, буквально парализовала её волю. И Олеська малодушно прошла мимо и скрылась за ближайшим углом.

Здесь она остановилась и, убедившись, что за ней никто не наблюдает, смогла, наконец, перевести дыхание. Такой нелепой трусости от себя она просто никак не ожидала. Но она поняла, что не в силах зайти туда. Ей было стыдно. Так безумно стыдно, словно в её намеренье заняться журналистикой было нечто позорное…

Нет, конечно же, разумом она понимала, что ничего постыдного в этом нет. Но перебороть себя ей было совсем не просто. И ей потребовалось некоторое время на то, чтобы собраться с силами и снова направиться в сторону редакции. Для этого она, правда, предварительно выбрала подходящий момент, когда на улице никого не было.

С сильно бьющимся сердцем Олеська подошла к двери и, бросив последний взгляд вокруг себя и убедившись, что за ней никто не наблюдает, заскочила вовнутрь.

Здесь она отдышалась и огляделась. Редакция «Юности» находилась на четвёртом, последнем, этаже. А на первом, неподалёку от входа, сидела вахтёрша, мимо которой ей и предстояло пройти.

Олеськины ноги сразу же стали ватными. Язык словно прилип к нёбу, и она была уверена на все сто процентов, что, при всём своём желании, просто не сможет вымолвить ни слова, если она обратится к ней. При одной только мысли о том, что ей придётся сейчас объяснять этой пожилой женщине, куда она идёт и зачем, Олеське, в буквальном смысле слова, становилось дурно.

Ни в тот ужасный для неё миг, ни даже потом, когда она пыталась переосмыслить в душе всю эту оказавшуюся для неё такой ужасной ситуацию, Олеська так и не смогла придумать никакого правдоподобного объяснения своим мыслям и поступкам. Журналистика привлекала её уже давно. Ей всегда казалось, что это – та самая профессия, которой действительно стоит посвятить всю свою жизнь. Причём, подобные мысли проскальзывали в Олеськиной голове и раньше, до того, как она увлеклась Невзоровым, а уж потом, когда это произошло, они окончательно сформировались, и Олеся вполне чётко и осмысленно осознала, чего конкретно она хочет от этой жизни.

У неё не мелькнуло ни тени сомнений, когда она звонила редактору газеты «Юность» и договаривалась с ним о встрече. Она ровным счётом ничего не опасалась, когда отправлялась в редакцию. И лишь здесь, перед заветной дверью, её вдруг охватил весь этот непонятный почти панический ужас.

Внезапно все эти мечты показались Олеське какими-то постыдными. Словно она действительно намеревалась совершить нечто такое, за то её непременно осудят и накажут. И тогда в её голове впервые промелькнули сомнения в том, действительно ли журналистика – её судьба?..

Но отступать было уже, на её взгляд, попросту поздно. Она была почти у цели.

Осторожно, ступая боком, Олеська прошмыгнула мимо вахтёрши, занятой чтением какой-то книги. Та почему-то даже и не окликнула её, но перевести дыхание Олеська смогла, лишь оказавшись на пару этажей выше. И всё равно она долго ещё ожидала оклика за спиной, готовая при первых же его звуках сигануть прочь, как испуганный заяц. Но его, к счастью, пока не было слышно…

Добравшись до четвёртого этажа, Олеся вынуждена была остановиться и отдышаться. Сердце билось в груди с такой силой, что почти причиняло боль. Постаравшись взять себя в руки, она прошла в дверь, отделявшую лестницу от остального помещения. Здесь, к счастью, никого не было, потому что Олеська по-прежнему боялась, что её кто-нибудь увидит.

Кабинет редактора она отыскала сразу. В приёмной секретаря не было, и Олеся восприняла это за добрый знак, потому что на объяснение с секретарём у неё сейчас точно не нашлось бы никаких сил. Не давая себе возможности передумать, она постучала, слегка приоткрыла дверь и заглянула вовнутрь.

- Здравствуйте! – проговорила Олеся, тщательно следя за своим голосом и с ужасом улавливая в нём дрожащие нотки. – Можно?

Редактор газеты, представительный мужчина средних лет, принял её очень хорошо. Разговаривая с ним, Олеся с ужасом почувствовала, что у неё начал слегка подёргиваться левый глаз. Такого она за собой никогда раньше не замечала. Это испугало её просто до безумия, потому что только нервного тика ей сейчас для полного счастья как раз и не хватало!.. Как-то удержать это шокирующее подёргивание было, к сожалению, не в её силах, но она сразу же инстинктивно сообразила, как можно сделать его практически незаметным. Оказалось, что, если очень широко улыбаться, то это невольно напрягает мышцы лица и удерживает глаз от нервного тика.

Поэтому всё время разговора с редактором она лыбзилась так широко, как только могла.

Не известно, не принял ли он её за сумасшедшую из-за этой её улыбки, выставлявшей на всеобщее обозрение все тридцать два её зуба, или же просто посчитал за очень весёлую и на редкость дружелюбную девочку. Но он внимательно выслушал Олесю, задал ей несколько вопросов и предложил написать какую-нибудь статью, чтобы иметь возможность оценить её способности к журналистике. К сожалению, в бедной Олеськиной голове было сейчас совершенно пусто, и она оказалась не способна даже придумать какую-нибудь приемлемую тему для этой пробной статьи. Тогда редактор поинтересовался, в каком районе она проживает, и предложил ей написать о том, как молодёжь этого района проводит своё свободное время.

Выходя из здания редакции, Олеся испытывала двойственное чувство. С одной стороны, у неё внутри всё ликовало и пело. Ей удалось!.. Её признали!.. Её взяли на работу! Ей дали задание! И она была настолько счастлива, словно уже добилась мировой славы и всеобщего признания.

Но, с другой стороны… Олеся испытала просто немыслимое облегчение, выбравшись из этих мрачных стен, где она, как ей казалось, попросту не могла дышать полной грудью, где на неё всё давило, и где ей было так безумно стыдно и страшно…

К счастью для неё, на улице в тот момент никого не было, и никто не видел, что она вышла именно из этого здания. Так что ни у кого не было возможности заподозрить, что она – будущий журналист…

Господи, стыд-то какой!..

Предложенная редактором тема, признаться честно, оказалась ей совсем не по зубам. Написать о том, как проводит своё свободное время молодёжь Дзержинского района, - это было просто немыслимо для человека, который обычно целыми днями сидел дома и никуда не выходил. Для самой Олеськи не существовало проблем со свободным временем, поскольку после выполнения её домашних обязанностей у неё оставалось его не так уж и много, и она предпочитала проводить его, лёжа с книжкой на диване. Но Олеся прекрасно осознавала при этом, что она – действительно лишь редкое исключение из правил, только подтверждающее это правило. Её сверстники, без сомнения, проводили своё свободное время где-то на стороне… И Олеся, к сожалению, весьма смутно представляла, где именно…

А уж о том, чем они там занимались, она вообще могла только лишь догадываться…

Сначала Олеся, признаться честно, здорово спасовала. Она попросту вообще не знала, с какой стороны ей подступиться к этому проклятому заданию, и была на все сто процентов уверена в том, что ей его никогда не выполнить. К своему ужасу, она впервые столкнулась с таким явлением, весьма важным в журналистике, как сбор информации. И сразу же безумно испугалась, не без основания решив, что ей с этим никогда не справиться.

Намереваясь обратиться в редакцию, Олеся совершенно не представляла толком, что такое журналистика вообще. Она всегда любила писать; у неё это, похоже, неплохо получалось, и она искренне полагала, что этого вполне достаточно для того, чтобы добиться успеха. И только сейчас она вдруг осознала, что для начала нужно ещё придумать тему, на которую ты будешь писать, а потом собрать по этой теме весь необходимый материал, - чтобы это действительно получилась убедительная статья, а не придуманный роман.

А осознав всё это, Олеська, что греха таить, не на шутку сдрейфила. Потому что попросту не знала вообще, с чего начинать.

Её первой мыслью было вообще забыть о том, что она когда-то была в этой чёртовой редакции. Но это было бы полнейшее малодушие, и ей всё-таки стыдно было сдаваться вот так, сразу, без малейшей борьбы. Поэтому для начала она попыталась немного успокоиться и подумать. Потом обзвонила нескольких своих знакомых, - главным образом, бывших одноклассников и собачников, с которыми она некогда вместе гуляла. И через пару-тройку часов статья была готова.

Конечно, назвать её особым шедевром не решилась бы даже сама Олеська, но редактор, похоже, остался вполне доволен написанным и даже дал ей следующее задание.

Со второй статьёй она справилась даже гораздо быстрее и легче, но, признаться честно, Олеся поймала себя на мысли о том, что весь её сумасшедший энтузиазм, с которым она некогда задумывала этот вояж в редакцию газеты «Юность», куда-то испарился. Все её неприятные ощущения, - то есть, её страх, смущение, стеснительность и даже такой вообще не понятный в данной ситуации стыд, - оказались для неё не слишком приятным сюрпризом. Задумываясь о журналистике, мечтая об этой работе, Олеся всё представляла себе как-то совсем иначе. И суровая действительность, оказавшаяся такой отличной от её розовых иллюзий, быстро разрушила все её мечты.

Редактор был доволен, - по крайней мере, внешне. Несколько Олеськиных статей напечатали. Ей бы радоваться всему этому, но… Почему-то с каждым разом ей всё труднее и труднее было переступить этот заколдованный порог редакции газеты. Всё больше и больше усилий требовалось ей для того, чтобы обдумать очередную статью. Время шло, а легче ей никак не становилось. Кроме того, с каждым днём в Олесе всё больше крепло убеждение в том, что все её усилия не имеют ни малейшего смысла. Всё это ровным счётом никому было не нужно… И в первую очередь, что греха таить, это было не нужно даже самой Олеське…

Она с удовольствием отправилась бы на баррикады с Александром Невзоровым и, вне всякого сомнения, сумела бы достаточно красочно всё это описать, - даром, что подобную статью никогда не решилась бы напечатать ни одна газета. Но строчить бессмысленные заметки о нравах провинциальной молодежи в местное издание… Увы и ах, - но Олесе уже вскоре пришлось признать, что это оказалось совсем не то, о чём она столько времени мечтала!..

И лишь только спустя много-много лет, Олеся, научившаяся, наконец, быть честной сама с собой, осознала до конца, что именно стало одной из причин её окончательного бегства из редакции.

Всегда и обо всём, что происходило в её жизни, Олеся сразу же рассказывала своей маме. Разумеется, ей даже и в голову не пришло скрыть от неё и это своё приключение. Мама выслушала её спокойно, пожелала ей удачи в её новых начинаниях и даже, как ей казалось, с искренним интересом расспрашивала её о том, как продвигается написание очередной статьи.

Узнав от редактора, что её статья будет напечатана в следующем номере, Олеська, разумеется, с гордостью рассказала об этом маме. На что она рассчитывала?.. Разумеется, на то, что мама восхитится её успехами, похвалит её, поощрит к дальнейшим подвигам. Олеська даже и не сомневалась в этом. И ей даже и в голову не могло прийти, что всё произойдёт совсем по-другому.

Ей ещё не было и пятнадцати. И её статья уже была напечатана в серьёзной взрослой газете, где работали вполне разумные образованные люди. Это, как казалось тогда Олеське, должно было поставить её на одну ступень с преуспевающими журналистами и, разумеется, не могло не вызвать у её любимой мамочки гордости за свою дочь.

Господи, как же мечтала она о том, чтобы мама гордилась ею!.. Как ей хотелось доказать, что она вовсе не неудачный гадкий утёнок, не способный ни на что путное, а человек, личность, достойная гордости и уважения! Все её поступки были продиктованы именно стремлением доказать всё это маме, потому что она вполне справедливо и не без оснований полагала, что мама не слишком довольна своей никудышной дочерью. А Олеське так хотелось, чтобы она восхищалась ею! Ну, пусть даже не совсем восхищалась, - этого ожидать от мамы было трудно, и Олеся уже тогда прекрасно это осознавала, - но она ни на миг не усомнилась в том, что мама похвалит и поддержит её!

Мама терпеливо слушала рассказы о её успехах. Она не одёргивала дочь, не говорила, что та занимается ерундой… Просто слушала. Узнав от редактора, в каком номере будет напечатана её первая статья, Олеся попросила маму купить газету. Ей тогда ещё не приходило в голову ни стесняться её, ни скрывать от неё свои опусы.

В тот день Олеся ждала маму с работы, как второго пришествия Христа на Землю. И вот она возвратилась. У Олеськи на языке вертелись тысячи вопросов, но она старалась сдерживаться, надеясь, что мама сама заговорит об этом первая. Но та упорно молчала. В конце концов, через пару часов Олеська не выдержала и спросила у неё:

- А ты купила газету?

- Да, купила, - равнодушно ответила мама.

Она достала, наконец, газету из сумки и протянула Олеське. Та схватила её и торопливо начала листать, разыскивая свою фамилию. Газета была не очень большой, так что ей это быстро удалось. Олеся стала читать СВОЮ статью, и у неё даже дыхание перехватило при мысли о том, что это она её написала… Она была так увлечена этим, что смысл последующих маминых слов не сразу дошёл до неё.

- Я прочитала твою статью на работе, - сказала мама. – Знаешь, честно говоря, мне не слишком понравилось!

Если бы она просто окатила дочь ушатом холодной воды, Олеся и то, наверное, не была бы в таком шоке, как после этих её слов. Оглушённая, ослеплённая, ошарашенная до такой степени, что почти утратила способность соображать, Олеся смотрела на маму с ощущением дикой беспомощности и никчёмности, а та спокойным ровным голосом перечисляла ей недостатки её статьи, сразу же бросившиеся ей в глаза.

- Честно говоря, я думала, то ты лучше пишешь! – закончила она свой монолог, из которого Олеська, признаться честно, не поняла и не запомнила ни слова. Она была способна осознать сейчас только то, что она снова, как всегда, совершила что-то неудачное, и её мама, вместо того, чтобы гордиться своей дочерью, очень сильно разочарована ею и сейчас высказывает ей это. Олеська помнила лишь, как изо всех сил пыталась удержать улыбку на своих дрожащих губах и не показать, насколько ей больно, страшно больно, потому что она просто не смела обидеться на свою маму или каким-либо другим способом показать ей своё состояние. Иначе, в конечном итоге, получилось бы ещё хуже…

- Я, конечно же, понимаю, что тебе неприятно всё это слушать! – по-прежнему спокойным ровным голосом продолжала отчитывать её мама. – Ты, наверное, ожидала, что я буду тебя хвалить! Но я не умею лицемерить! Я всегда говорю только то, что думаю! В конце концов, кто же ещё скажет тебе правду, если не мама?..

О Господи, помилуй!.. – Олеська не хотела такой правды!.. Она-то, по простоте душевной, мечтала, что её оценят и похвалят!.. Эти слова мамы показались ей настолько жестокими, что она была просто убита морально без надежды когда-либо воскреснуть. Они нанесли ей такую мучительную рану, от которой Олеська так и не смогла никогда до конца оправиться. Но она была настолько вымуштрована, что не смела даже обидеться на свою маму, потому что знала, что если она хотя бы попытается возразить, - или как-то иначе защититься, - на неё тут же хлынет новый поток недовольства. Её дорогая мамочка всегда говорила только правду… А на правду нельзя обижаться… Олеся вообще по жизни не имела права на такую вольность, как обиды…

- Правда, у меня на работе твоя статья всем понравилась, - продолжала мама. – Все её очень хвалили и сказали, что ты молодец. Но я ожидала от тебя чего-то большего! Мне всегда казалось, что ты хорошо пишешь… Но твоя статья мне, к сожалению, совсем не понравилась! Я и не ожидала, что это будет так… Я ждала чего-то совсем другого!

Эта мамина критика просто что-то убила в Олеськиной душе. Ей и так нелегко далась эта её первая попытка приобщиться к миру журналистики, и когда, вместо хоть какого-то поощрения, она, в который уже раз, узнала о том, что она – беспутная неудачница, сил продолжать дерзать дальше у неё как-то совсем не осталось. И она решила, что, раз она не способна писать, значит, лучше ей пока этим не заниматься. Чтобы лишний раз не разочаровывать маму, мнение которой было для неё всем…

Эта первая неудача расстроила Олеську, но пока ещё не настолько сильно, чтобы всерьёз сломать. Ей не было ещё даже пятнадцати лет; она только что окончила школу и поступила в техникум, и в душе она была на все сто процентов уверена в том, что у неё всё ещё впереди. Удача ждёт её, - где-то там, за очередным жизненным поворотом, - и стоит только лишь протянуть руку и ухватить её покрепче…

Она не стала отчаиваться и сдаваться. Она решила жить дальше и получать удовольствие от этой жизни.

Тогда она ещё не понимала, что жестокие слова мамы окажутся приговором, поставившим на этой её прекрасной и полной обещаний жизни жирную точку.

https://rutube.ru/video/9d27f2f36b05044be443d89267e2a0ec/