Часть 1. Глава 11. Печальный финал

РОЖДЁННЫЙ ПОЛЗАТЬ ЛЕТАТЬ… НЕ ДОЛЖЕН!.. Часть 1. Глава 11. Печальный финал.

После того, как два неудачника, - Лёня и Денис, - пытались пригласить Олесю встречать с ними Новый год, она больше не сталкивалась с ними несколько месяцев. Точнее, если уж говорить начистоту, то за это время она несколько раз видела их мельком, - всё-таки они все жили в одном районе, - но, как девушка гордая, серьёзная и независимая, просто проходила мимо, делая вид, что даже и не узнаёт их. Честно говоря, эти её незадачливые кавалеры были способны вызвать у неё лишь раздражение и сожаление, и у Олеськи не было ни малейшего желания продолжать с ними знакомство.

Но в один прекрасный день, где-то уже в середине лета, Олеся снова совершенно случайно столкнулась на улице с Лёнькой и невольно разговорилась с ним. До сих пор она его практически не знала, - то есть, попросту не имела реальной возможности узнать его поближе и составить о нём хоть какое-то определённое мнение. А тут, неожиданно для самой себя, выяснила, то у него очень лёгкий характер, и обижаться на него было совершенно невозможно. А кроме того, Олеська, против своей воли, вынуждена была признать, что у неё на самом деле нет никакого реального повода сердиться на него, ведь он не сделал ей ничего плохого.

В общем, они с ним, вроде как, помирились.

В тот же вечер он заявился вместе с Денисом…

До этого дня Олеся встречалась с ними исключительно в темноте, и, признаться честно, до сих пор весьма смутно представляла себе, как они оба выглядят. А в тот вечер у неё, наконец-то, появилась возможность рассмотреть их при свете дня, ведь летом темнеет довольно поздно. Итак, она сделала это. И оказалась далеко не в восторге от того, что увидела.

В принципе, Лёнька её не особенно разочаровал. Он оказался довольно-таки симпатичным парнем. Высокий, стройный, со светлыми длинными волосами, - он вполне мог бы понравиться Олесе, если бы она изначально не испытывала отвращения к «длинноволосикам», считая их пародией на мужчин. Кроме того, у Лёньки была совершенно дурацкая бородка – «для солидности», - и это ужасно его портило. Он изо всех сил старался выглядеть взрослым, потому что в своё время бросил школу и, невзирая на свои восемнадцать лет, уже года два работал на заводе. Но, даже несмотря на длинные волосы и эту свою бородку, вовсе не делавшую его старше, а лишь придающую ему несколько козлиный вид, он производил довольно-таки приятное впечатление. Чего, к сожалению, нельзя было сказать о Денисе…

На него Олеся кинула лишь один мимолётный взгляд, содрогнулась внутренне и впредь смотреть избегала. К сожалению, он относился как раз к тому типу парней, который она не выносила. Нет, Олеська, конечно же, слышала, что внешность мужчины не имеет никакого значения, но была совершенно не согласна с этим утверждением. И дело здесь было не только в красоте. Точнее, не столько в ней, сколько кое в чём другом.

Олеся полагала, - и, кстати, весьма справедливо, - что характер человека отражается в его внешности. Так вот, внешность Дениса с самого первого взгляда демонстрировала полнейшее отсутствие какого бы то ни было характера.

Олеське всегда нравились сильные мужчины. При этом вовсе даже не было обязательным условием, чтобы они были высокими, имели косую сажень в плечах и внешне напоминали Арнольда Шварценеггера. Просто иногда бывает во всей внешности человека нечто такое, что, лучше всяких слов, говорит о его внутренней силе. О его мужественности, если уж на то пошло…

А Денис… Про себя Олеська с первого же взгляда ещё много месяцев назад начала называть его Денисочкой. Он был слабенький. Худенький, росточком совсем чуть-чуть повыше её самой, - а она, кстати, при своих ста шестидесяти двух сантиметрах никогда не считалась особенно рослой, - да и выглядел он намного младше своего возраста. У него были жидкие светлые волосики, в которых уже намечалась, - и это в девятнадцать-то лет!.. – довольно заметная лысинка. Он её всё время весьма неудачно пытался скрыть, благодаря чему она, естественно, выделялась ещё сильнее. Но самое ужасное в нём было даже и не это, а тупое выражение его лица и бессмысленный взгляд пустых водянисто-голубых глаз. У Олеськи даже мороз по коже пробежал, стоило ей только рассмотреть всё это поближе, и она решила, что больше, по возможности, попросту не станет обращать на него внимания.

Лёнька без умолку болтал и о чём-то рассказывал, и Олеся, тоже будучи весьма разговорчивой по натуре, естественно, не отставала от него. А Денисочка молчал и ежесекундно краснел. Время от времени Олеська с Лёнькой поочерёдно обращались к нему, отчаянно пытаясь вовлечь его в свой разговор, но совершенно безуспешно. К сожалению, он не только не способен был поддерживать их беседу, - он вообще, как ни старался, не мог выдавить из себя ничего вразумительного.

Вот так они и начали встречаться.

Поначалу Олеська не понимала, почему они приходят к ней вдвоём, и ошибочно решила, что нравится им обоим. Что, надо признаться, несказанно польстило её самолюбию. Но вскоре выяснилось, что она ошиблась. Просто более общительный Лёнька, у которого был получше подвешен язык, решил помочь закомплексованному и не слишком уверенному в себе другу познакомиться с понравившейся тому девушкой. Олеську это немного расстроило, потому что сам Лёнька, что греха таить, уже начал к этому времени ей нравиться. Нельзя сказать, что очень сильно, - но всё же, если бы он предложил Олеське гулять с ним, она согласилась бы без раздумий. Но Денисочка… В Олеськиных глазах он был просто каким-то недоразумением!.. Она, разумеется, с самого начала видела, что у неё с ним ничего не получится, но всё-таки надеялась… На что?.. Это было совершенно не понятно даже ей самой. Но ей было уже почти пятнадцать лет, а своего – реального – парня у неё всё ещё никогда не было. А ей так хотелось бы его иметь!..

Но, увы!.. С Денисом у Олеськи ничего не могло сложиться ни при каких условиях. Он с самого начала был ей настолько неприятен, что она даже отказывалась куда-то идти с ним. Поэтому в течение некоторого времени он просто приходил к ней по вечерам, - гулять с собакой, - потому что для него это была единственная возможность увидеться с Олеськой.

Они уже встречались с ним, - если это, конечно, можно было так назвать, - несколько недель, когда однажды Денис вдруг решился слегка приобнять её за талию. До сих пор они с ним вполне успешно умудрялись избегать каких бы то ни было прикосновений друг к другу, потому что Денис, явно, попросту не осмеливался на подобные вольности, а самой Олеське становилось не по себе при одной только мысли о том, чтобы хотя бы взять его за руку. Что такого произошло в тот вечер, она так и не поняла. Но в первое мгновение она была настолько ошарашена, что даже не стала протестовать. И она позволила ему сделать это, решившись, словно со стороны, понаблюдать за тем, что будет дальше.

Олеся шла по улице, рядом с явно влюблённым в неё молодым человеком, и тщетно пыталась разобраться, какие конкретно чувства вызывают у неё его прикосновения. И, к своему великому изумлению, обнаружила, что ровным счётом никаких. И она в очередной раз задумалась о том, стоит ли ей продолжать эти непонятные отношения, не имеющие, похоже, никакого смысла?..

К счастью для самого себя, Денис даже и не подозревал об этих её мыслях. Он шёл по улице рядом с девушкой и неумело пытался обнять её за талию, - и, что самое интересное, он старался сделать это так, чтобы случайные прохожие, не дай Бог, ничего не заметили. Олеся, кстати, давно уже поняла, что он, бедняга, вообще жутко стеснялся появляться на людях в её обществе и всегда старался гулять с ней в стороне от оживлённых улиц. И она, в принципе, была очень даже не против такого положения вещей, потому что ей самой, что греха таить, всегда было ужасно стыдно появляться на улице в обществе такого вот кавалера.

Обычно Денис большую часть времени молчал. Но в этот день его почему-то вдруг потянуло на откровенность. И он, ни с того, ни с сего, начал рассказывать Олесе о том, как вчера они с Лёнькой возвращались домой поздно вечером, и к ним привязался какой-то парень. Чем этому типу так не понравился Лёнька, – не известно, - но он, по непонятной никому причине, вдруг начал бить его по физиономии. Это продолжалось довольно долго, потому что не умеющий драться Лёнька даже и не пытался защищаться. И всё это происходило на глазах у Дениса, который стоял рядом и боялся вмешаться…

Слушая это его повествование, Олеся просто лишилась дара речи. Сказать, что она была в шоке, - это не сказать ничего!.. И больше всего её сразило наповал именно то, что он зачем-то решил рассказать об этом ей. Даже не постеснялся. Словно и не догадывался, как будет выглядеть после этого в её глазах…

- Ты очень сильно меня теперь презираешь? – зачем-то спросил Денис в конце своей исповеди.

Практически впервые в своей жизни Олеся не смогла найти слов, чтобы ответить на этот его вопрос. Она, признаться, и раньше-то была не слишком высокого мнения о своём поклоннике, а теперь, после этого нелепого признания, он упал в её глазах настолько низко, насколько это вообще было возможно.

Но врождённый страх обидеть другого человека победил, и Олеся не решилась высказать ему всё это прямо, в лицо, как он того, в принципе, вне всякого сомнения, заслуживал. И она лишь, по возможности, тактично, намекнула ему на то, что сама так никогда не поступила бы.

Денис смутился ещё больше и торопливо принялся объяснять ей, что этот парень был намного выше его ростом, - а он вообще всегда боялся тех, кто его больше. Вот, мол, если бы он был одного роста с ним, то он, Денис, не побоялся бы сразиться и с десятерыми такими… И Олеся, будучи, видимо, уже от природы чересчур вредной и язвительной, с трудом прикусила язык, поскольку ей очень захотелось поинтересоваться, где же это можно было бы отыскать десяток таких вот коротышек?.. Но на этот раз она сдержалась, хотя и не без труда.

Но Денис, к сожалению, никак не мог остановиться и осознать, что своим рассказом только делает себе ещё хуже. И он ещё долго продолжал развивать эту тему, совершенно, похоже, не догадываясь о том, насколько она неприятна его девушке. Он начал вслух рассуждать о том, что этот тип был пьяный, - и вообще, он, наверняка, какой-нибудь местный бандит, у которого, без сомнения, есть свои друзья-приятели. И хотя, возможно, на этот раз им вдвоём с Лёнькой и удалось бы справиться с ним, но, в конце концов, это могло бы очень плохо для них закончиться. И этот парень, - а если и не он сам, то его дружки-уголовники, - могли бы потом разыскать их, и тогда им обоим вообще не поздоровилось бы… Уж в таких случаях лучше просто стерпеть и ни во что не вмешиваться, а то как бы самим потом хуже не было…

Олеся была просто в ужасе от этих его разглагольствований. И поэтому она всё-таки не удержалась и спросила:

- А что, если сейчас из-за угла вывернет какой-нибудь верзила и набросится на меня? Ты тоже будешь просто стоять рядом и смотреть? И побоишься вмешаться?..

- Нет, что ты!.. – почти с паническим ужасом воскликнул Денис. – Как ты можешь так обо мне думать?!

Олеся кинула на него очень выразительный наполненный нескрываемым презрением взгляд, но он, погружённый в свои переживания, его даже и не заметил или же попросту не понял его значения. Олеся пожала плечами. А что ещё, в принципе, она должна была о нём тогда подумать?.. Она и раньше-то всегда подозревала, что он, при всём своём желании, не сможет защитить её, а теперь вообще знала наверняка, что он даже и не попытается сделать этого…

После этого их и без того не слишком захватывающие отношения вообще покатились под откос. Олеся едва терпела общество Дениса и, в принципе, открыто давала ему понять это. Но он словно ничего не замечал. А саму Олесю, признаться честно, всё в этом парне раздражало просто до безумия. И всё-таки она ещё долгое время не могла расстаться с ним окончательно. Или, точнее, это он сам никак не мог осознать, что она не шутит, а действительно не желает больше иметь с ним ничего общего.

Обнимать себя Олеся ему больше никогда не позволяла. Сама мысль об этом вызывала у неё омерзение. Поначалу, не в силах просто сказать ему, что он ей неприятен, - из своей привычной боязни лишний раз обидеть человека, - Олеся просто объяснила это тем, что ей мама не разрешает обниматься, с кем попало.

- Вот, мол, - загадочно добавляла она, - если бы мы с тобой не просто так гуляли, а серьёзно…

- Так давай будем серьёзно! – тут же обрадовано предлагал Денис.

Олеся в ответ спрашивала его, что конкретно он имеет в виду. Но бедный Денис, естественно, ни при каких условиях не смог бы внятно этого объяснить и, беспомощно опустив глаза и покрываясь пятнами от смущения, невнятно мямлил нечто невразумительное, типа:

- Ну, ты же сама понимаешь…

Похоже, что, несмотря на свой возраст и полнейшую пока ещё невинность, Олеся действительно понимала в этом гораздо больше, чем он. Но при этом она с самым скромным выражением лица, на которое только была способна, уверяла его, будто бы вообще не догадывается, о чём он сейчас говорит. И без малейших опасений обещала ему, что они с ним обязательно вернутся к этому разговору, как только он будет в состоянии нормально всё ей объяснить.

К счастью для неё, этого так никогда и не произошло. Впрочем, она заранее была в этом уверена на все сто процентов.

В конце концов, Олеся пришла к однозначному выводу, что его общество для неё невыносимо, и они всё-таки расстались. Правда, сам Денис ещё долго не желал смириться с этим. И, даже спустя несколько лет, продолжал надоедать ей анонимными звонками в любое время дня и ночи. Олесина семья даже вынуждена была приобрести телефонный аппарат с автоматическим определителем номера, но это не помогло, так как их станция была новой, и, благодаря какому-то там усовершенствованному оборудованию, простыми аппаратами не определялась.

Честно говоря, у неё больше никогда в жизни не было такого назойливого и настойчивого поклонника, так безоглядно влюблённого в неё…

Но Олесе всё это было совершенно безразлично. Уже тогда, в свои неполные пятнадцать, она поняла одну банальную истину, гласящую, что: «Уж лучше голодать, чем кушать, что попало; уж лучше быть одной, чем с кем попало быть!»

Тем временем, расставшись, наконец, с Денисом, который всё-таки хоть немного отвлекал её от мрачных раздумий, Олеся снова осталась один на один со своими переживаниями, связанными с незабвенным Александром Невзоровым и его таинственной и почему-то постоянно куда-то исчезающей сотрудницей Ириной Александровной, которая на тот момент не писала ей уже месяца три.

Для Олеси всё это превратилось в один сплошной и непрекращающийся кошмар. Ирина Александровна прекрасно знала о том, как нужна ей. Олеська, забыв про всякую гордость, никогда даже и не пыталась скрывать это от неё, а, напротив, настойчиво подчёркивала в каждом своём письме. И она знала, что переписка с ней для Олеси дороже жизни. Но при этом, похоже, попросту не собиралась ей больше писать.

Вот тогда-то Олеська и возненавидела её всеми силами своей исстрадавшейся души. Она жила только мечтами о том, как вырастет, станет очень известной, встретится с ней и… Впрочем, что будет дальше, она пока не придумала, но при этом была уверена на все сто процентов в том, что непременно сумеет найти какой-нибудь достойный способ поквитаться с этой женщиной, и Ирина Александровна ещё не раз пожалеет о том, как поступила с ней в своё время.

Летние каникулы подходили к концу. И вот в один из самых последних августовских дней Олеська не выдержала и снова написала Ирине Александровне, причём, попыталась сделать это, как ни в чём не бывало, чтобы ни в коем случае не показать ей своей обиды и возмущения. Конечно, это удалось ей с превеликим трудом. Слишком уж много пережила она за эти месяцы, слишком много надежд оказалось обманутыми, и сдержать свой праведный гнев было для неё не так-то просто.

Олеся давно уже осознала, насколько несбыточными были её мечты. А ведь она так надеялась когда-то, что рано или поздно Ирина Александровна захочет познакомиться с ней поближе и пригласит её в Питер… Да что загадывать так далеко, - она была бы на седьмом небе от счастья, если бы Ирина Александровна в одном из писем просто упомянула, что Невзоров передаёт ей привет… И пусть даже это было бы на тот момент обманом, - Олеська жаждала так обмануться…

Но, несмотря на то, что Ирина Александровна в каждом своём письме называла её «нашим другом», Олесе весьма справедливо казалось, что Александр Невзоров даже и не подозревает о её существовании. Она любила его тогда настолько сильно, что, казалось, должна была почувствовать, если бы он хотя бы мимолётно упомянул о ней. Но в том-то было всё и дело, что её безошибочная интуиция подсказывала ей прямо-таки противоположное…

Спустя ровно восемь дней пришёл ответ.

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Я писала Вам некоторое время назад. Очевидно, моё письмо затерялось где-то на почте, что сама по себе неприятно, а ещё неприятнее, что из-за этого я оставалась в заблуждении, - думала, в городе Вас нет, ведь сейчас каникулы. Хотя и чувствовала, что пора уже написать снова, - раз не пришёл от Вас ответ, значит, что-то не так, - но вот так и не собралась. Извините!

Поздравляю Вас с поступлением в техникум! Специальность у Вас будет хорошая, а что не собираетесь по ней работать, - значения не имеет. Главное – иметь ремесло, которое в случае нужды может прокормить. Очень верю, крепко верю, что и работа, о которой Вы мечтаете, будет Ваша. В конце концов, главное – хотеть, самое главное – очень хотеть…

Что происходит у нас? Сами видите, - Командор постоянно в горячих точках, а горячих точек много, и нет конца этой безобразной войне, начатой, как война за «суверенитеты»… И сейчас даже жутко, что так неизбежно сбылись все предсказания Александра Глебовича, что так неизбежно сбывается и происходит именно то, о чём он рассказывал полтора и два года назад, за что вынес все муки жестокой травли. Как же так выходит, что сбываются все его предсказания?.. Он же не пророк… Впрочем, и Достоевский не пророк, а всё сбывается!

На Невском, у Гостиного двора, уже три месяца подряд, по средам, стоит пикет по сбору медикаментов для раненых Приднестровья. Организовали и проводят «НАШИ» - самая толковая сейчас общественная организация Питера, в Совет которой вхожу и я. Занимаемся мы помощью раненым и беженцам, подготовкой дружин по борьбе с бандитизмом и мафией, распространением патриотической прессы и литературы. Это не всё, разумеется, но я пишу о том, чем непосредственно сама занимаюсь. Пикет – моя идея. Наши ребята уже пять раз возили, - сопровождали, - туда, на войну, вагоны и грузовики с медикаментами, некоторые остались там и воевали, а теперь возвращаются с боевыми наградами, - мальчики с пушистыми усятами и абрикосовым румянцем… А некоторые приехали с оторванными руками и ногами. А некоторые не приехали. Остались там, во взрытой снарядами земле Бессарабии. Война.

Что-то грустно у меня получается. Извините.

В редакции у Командора появился новый котёнок. Белый с чёрными пятнами. Очень ласковый. Сам Командор жутко похудел, - одни глаза торчат большущие. Отпуска-то не было. Устал…

Я была три дня в деревне у знакомых, там было здорово! Привезла Командору ягод – красной смородины – и литровку парного молока. Поставила на стол и пошла за стаканом. Принесла стакан, а бутылка пустая… Вкусно!

Вот такие новости у нас. Пишите.

Обнимаю Вас, друг мой.

Удачи!

Ирина Александровна».

Написав ей следующее письмо, Олеся не удержалась, чтобы не упомянуть в нём о своём дне рождения. Она искренне надеялась, - о, святая простота!.. – что Ирина Александровна скажет об этом Невзорову, и он как-нибудь поздравит её… Может быть, позвонит по телефону, или чиркнет пару слов в письме… А вместо этого она получила от Ирины Александровны бандероль с какой-то книгой…

Олеся всегда очень любила читать. Более того, обычно она читала всё, что попадалось ей на глаза. Но, несмотря на такую сильную любовь к литературе, она так никогда и не смогла заставить себя прочесть эту книгу… Вот насколько велико было её разочарование…

Но дарёному коню в зубы не смотрят. И Олеся в ответном письме вежливо поблагодарила Ирину Александровну за подарок и даже извинилась за то, что, вроде как, своим упоминанием о дне рождения сама напросилась на него.

Следующее письмо от Ирины Александровны пришло почти два месяца спустя, когда Олеся его уже почти и не ждала. Странно, но на этот раз она как-то даже почти совсем ничего и не чувствовала. Совершенно не страдала и не переживала. Наверное, она просто устала уже от всего этого. А если уж говорить начистоту, то на тот момент Олеся просто давно уже поняла, что Ирина Александровна хочет прекратить переписку с ней, и смирилась с этой мыслью. Впрочем, нет, не смирилась. Это слово никак не подходило к описанию её состояния на тот момент. Ни смириться с тем, что она не без основания считала предательством, ни забыть, ни простить она не могла. Просто словно что-то выболело в её душе, и ей стало гораздо легче. Все чувства будто бы застыли в ней, затаившись до поры, до времени. И даже пришедшее всё-таки письмо Ирины Александровны уже не могло ничего изменить.

«Здравствуйте, дорогая Олеся!

Никак не могу собраться написать нормальное письмо, - и дел по горло, и тревоги всякие, ну, словом, не сосредоточиться.

Поэтому обо всём коротко.

Обиделись Вы зря. Ни на что Вы не напрашивались, - я бы и так подарила Вам эту книгу. Хорошо, что к случаю.

О будущем не тоскуйте, - хотя в Вашем возрасте мысли о грядущей «принудиловке» от звонка до звонка, в окружении ненавистных рож, могут свести с ума. Я через это прошла, в годы учёбы и потом меняла работу четырнадцать раз. Правда, знала, чего хочу. Потом был – восемь лет – мой любимый Исаакий и работа над книгой о нём. Потом «Секунды». Мне не жаль ни часа, ни дня из прожитого, - они все вели меня сюда. «Через тернии к звёздам…» Главное, молиться, чтобы Господь позволил найти своё, то своё, без которого действительно немыслимо жить. А если молиться об этом, то обязательно находишь.

Конечно, мне легко говорить!

А вообще, мне думается, что Вы боитесь будущего ещё и потому, что сейчас оно для всех темно и страшно, а жить Вам в нём ещё долго. Но не сами мы приходим в этот мир, Богу виднее, зачем мы сюда призваны, значит, так надо.

Вот пока и всё.

Обнимаю Вас и желаю крепости духа.

Ирина Александровна.

P.S. А если всё ещё сердитесь, даю Вам возможность отомстить, - я родилась 25 ноября».

Олеся тогда написала ей ответ, - нормальный, обычный, такой же, как и все её предыдущие послания. Но почему-то она уже тогда твёрдо знала, что это – в последний раз. И она не ошиблась…

Как это ни странно, но Олесе никогда даже и в голову не приходило рассказать Ирине Александровне о том, то она мечтает стать журналисткой. Почему-то ей вообще не хотелось, чтобы ей стало известно об этом, и она молчала, как партизан, словно боясь сглазить. А ведь Ирина Александровна, вполне возможно, могла бы помочь ей. Если бы захотела, конечно. Но Олеся почему-то уже заранее твёрдо знала, что она не захочет ничего для неё сделать. И поэтому молчала, как Зоя Космодемьянская, не решаясь открыться, и лишь однажды в письме осторожно намекнула на то, что мечтает совсем об иной работе, нежели технолог швейного производства…

Прошло… полгода. Срок, который Олеся сама себе назначила. Теперь-то она уже точно могла ни в чём не сомневаться и ни на что больше не надеяться. Но, как это ни странно, Олеся чувствовала себя сейчас совершенно спокойно. Не было больше той невыносимой боли, которая буквально сводила её с ума в прошлые разы. Вернее, нет, - боль-то как раз была, но она со временем стала какой-то совсем другой. Привычной, что ли… И Олеся даже постепенно совсем перестала обращать на неё внимание.

Невзоров нравился ей по-прежнему, хотя к тому времени это был уже совершенно другой человек. Увы, совсем другой, - как ни больно было Олеське это осознавать. И этого человека она уже совсем не понимала. А следовательно, не могла больше верить ему так безотчётно и безоглядно, как раньше. И всё-таки, несмотря ни на что, он по-прежнему оставался для неё идеалом мужчины.

Возможно, просто потому, что никого более подходящего в её жизни за это время так и не появилось. Но это Олеся поймёт уже гораздо позже.

В конце весны, разочарованная, ожесточённая, озлобленная до предела, она всё-таки – в последний раз – снова написала этой женщине.

«Я всё поняла, как Вы, судя по всему, уже догадались. Что делать, дипломат из меня никудышный. Надеюсь, на этот раз у Вас хватит совести, - или не хватит наглости, - не придумывать оправданий. Скорее всего, Вы вообще не ответите на моё письмо. Это Ваше дело и Ваше право. Но, к несчастью, я, как Вы сами знаете, очень благородный и порядочный человек, поэтому я считаю своим долгом дать Вам этот шанс. А чтобы Вам легче думалось, хочу сразу же предупредить: той тринадцатилетней девочки, наивной, доверчивой и действительно глубоко порядочной, больше не существует. Мне плевать на то, что будет со мной, дважды плевать на то, что будет с Вами, и абсолютно безразлично, что обо мне могут подумать. Когда со мной поступают по-свински, - кстати, если Вам случайно не понравится это определение, можете найти своё, - никакого благородства от меня ждать не следует. Так что делайте выводы. Со своей стороны хочу сказать только одно: снимите маску, и хватит лжи! Покажите же, наконец, своё настоящее лицо! Если не боитесь, конечно!

У меня мало времени. Сегодня двенадцатое мая. Беру в расчёт то, что моё письмо, как всегда, необычайно глубоко и содержательно, и на него нельзя ответить, не собравшись с мыслями и не отбросив других дел. Я буду ждать до двадцатого июня. Больше не могу, у меня мало времени. Мне ещё надо многое успеть. Это, если хотите, мой ультиматум. Можете принимать его, можете не принимать, но запомните одно: я умею добиваться поставленной цели, и когда-нибудь Вам всё равно придётся ответить на все мои вопросы.

Что меня интересует? По сути дела, всё. Мне необходимо знать, что побудило Вас начать эту игру. Ведь не ревность же, чёрт побери, а это единственное, в чём я перед Вами провинилась. Какова судьба моих писем, адресованных Невзорову? Какова Ваша дальнейшая цель? Ведь, чёрт возьми, должна же она быть!

Мой дорогой друг, это удар ниже пояса; нет, хуже, это выстрел в спину! Скажите честно, неужели Вам, сорокалетней женщине, не совестно было заводить эту подлую игру с четырнадцатилетней девчонкой? Ведь нельзя же быть другом Командора и лгать, не так ли? А дети вырастают, дорогая Ирина Александровна, и учатся подлости и лжи у своих мудрых старших собеседниц. Увы, такова жизнь, и выживает сильнейший. Я не думаю, что сильнейшим окажетесь Вы. У меня сейчас такой возраст, в котором с каждым днём чувствуешь себя умнее. Я не наивна, но одного не могу понять: чем Вам помешала та глупая, смешная девчонка? За что? За что, чёрт возьми? Не смею льстить себе, что всё дело в том, то та девчонка была по уши влюблена в человека, казавшегося ей чуть ли не сказочным принцем. Если принять во внимание то, что ей не было ещё и четырнадцати, то это, по меньшей мере, глупо. На свою беду связались Вы с ней.

Я мечтала, что когда-нибудь Вы пригласите меня в Питер, познакомите с ним. Да, не скрою, я с самого начала чувствовала к Вам какое-то недоверие, но я искренне хотела считать Вас своим другом, хотела любить Вас… Сколько раз в мечтах я спасала Вас от смерти ценой собственной жизни!.. Все свои чувства я обратила к Вам, а Вы их растоптали, жестоко и беспощадно. Так знайте же, когда мы с Вами встретимся, - а встретимся мы обязательно, - я тоже забуду про жалость. Я не собираюсь убивать Вас, - но пощады не ждите. Поверьте, я не испытываю к Вам ненависти; мне Вас жаль. Я могла бы стать Вашим другом, но Вы сделали выбор, и я буду Вашим врагом.

И ещё. Это касается «Секунд» и не имеет никакого отношения к тому, что написано выше. Знаете, я не из тех, кто меняет свои взгляды и убеждения, но сегодняшние «Секунды» - это уже не та передача. Поверьте мне, ведь я часть того народа, для которого она делается. И Невзоров – он уже не тот Невзоров, каким был ещё год назад. Видимо, правда, что слава действует на психику человека. Когда-то в одном интервью он с гордостью говорил о том, что не болен звёздной болезнью. Увы, и его эта участь не миновала. И тот Невзоров, которого видят люди на экране сейчас, просто самодовольный нахал, способный на любую подлость, на любую низость. Это совсем другой человек. Из всего этого я делаю только один вывод: у него нет ни одного настоящего друга. По той простой причине, что, имея довольно непростой характер, он просто не уживается с людьми, которые не смотрят ему в рот. Он губит себя, свой талант, свою передачу только потому, что никто не может остановить его. И, в конце концов, он попросту останется один. Потому что это уже не смелость и не мужество, а самое обыкновенное неуважение к людям, для которых он делает эту передачу. А если он не будет уважать людей, то они так же не будут уважать его, потому что им, уставшим от всех трудностей жизни, не понимающим ничего и не знающим, куда броситься, не нужна ещё большая путаница. Им нужна та чёткая, ясная и понятная передача, которая была раньше, и ведущий, который имел своё мнение относительно всех вопросов. После этой передачи становилось легче на душе. А сейчас этот же ведущий пышет злобой и ненавистью…

Это не только моё мнение. И, если Вам действительно дорог этот человек, вдумайтесь, пожалуйста, в мои слова и попытайтесь ему помочь. Хотя, я знаю, что ему это очень не понравится. И, думаю, Вам тоже. Но это факт, и от этого никуда не деться.

До свидания. И помните, до двадцатого июня».

Это было ужасное письмо, и потом, когда Олеська вспоминала о нём, у неё в буквальном смысле слова волосы на голове шевелились. Но всё это будет позже, когда она повзрослеет и сумеет посмотреть на этот мир совсем другими глазами. И поразится тому, какие странные и жуткие чувства её некогда обуревали. А тогда оно лучше всего отражало степень её отчаянья. Она была буквально на грани, - и это не просто слова!.. Попадись ей в тот момент эта бесчестная непорядочная женщина, - да она бы, наверное, придушила её собственными руками!..

Да, всё это со стороны может казаться смешным и нелепым, но жутко даже представить себе, какие страсти могут неистовствовать в голове у пятнадцатилетней девочки!..

Ответ от Ирины Александровны пришёл незамедлительно. В графе «кому» была указана только одна Олеськина фамилия, обратного адреса не было.

«Плевать так плевать.

У меня времени ещё меньше, так что до конца второй страницы я уже не читала.

А почему я должна перед кем-то, тем паче, перед Вами, отчитываться? Ни совести, ни наглости не надо, чтобы пояснить, - некогда было написать, так же, как вот год уже некогда съездить на могилу к отцу. Или окна помыть. Не до того.

Наивной сорокалетней тёти, пытающейся всем наивным девочкам помочь, тоже уже нет. Кроме Господа Бога и Командора мне тоже уже никто не нужен, равно как и Вам и раньше, и сейчас, никого не надо, кроме себя.

С тем и оставайтесь. Хоть до двадцатого, хоть до тридцать второго июня, хоть до второго пришествия».

Вот и всё. Точка. Финита ля комедиа. Читая эти жестокие строчки, Олеся чувствовала такую страшную боль, словно у неё без наркоза выдирали сердце. Но, в то же время, помимо этого, она ощутила тогда и странное облегчение. Словно вскрыли болезненный нарыв, и стало легче дышать.

Всё встало на свои места. И теперь ей предстояло полное излечение.

В этом письме было столько презрения, что оно буквально просачивалось между строчек и капало со страницы. И Олеська, против своей воли, снова и снова задавала самой себе вопрос о том, чем она всё это заслужила?.. Тем, что на протяжении двух лет буквально ползала перед этой женщиной на коленях, чуть ли не руки ей лизала и заверяла в своей вечной рабской преданности?..

Олеся прекрасно понимала, что Ирина Александровна пыталась посильнее оскорбить и побольнее ударить зарвавшуюся девчонку. Что ж, это было вполне естественно, - ту же самую цель, без сомнения, преследовала и она сама. Гораздо сильнее её задело другое, - а конкретно, то, что она, якобы, не дочитала её письмо до конца. И это в тот момент расстроило её больше, чем всё остальное, вместе взятое.

Нет, конечно же, она изначально не питала никаких особых надежд на то, что Ирина Александровна серьёзно воспримет её слова о Невзорове. Скорее всего, она решила бы, что Олеся написала всё это просто от злобы и ненависти, - тоже для того, чтобы посильнее задеть её. И всё же Олеся, - наивная не по годам, - очень рассчитывала на то, что она, хотя бы на мгновение, об этом задумается. Человек, который всё ещё был для неё не совсем безразличен, катился в бездну, а у Ирины Александровны была – хотя и теоретическая – возможность его остановить. И Олесе было по-настоящему горько из-за того, что она попросту не захотела этого сделать.

Но больше всего Олеську резанули по сердцу слова Ирины Александровны о том, что ей никто не нужен, кроме самой себя. Они даже заставили её всерьёз задуматься и попытаться понять, насколько они справедливы. «Неужели это действительно правда? – вновь и вновь задавала она про себя этот вопрос, но не находила на него ответа. – Но, Боже мой, почему же тогда меня так мучает одиночество, почему же тогда мне так трудно жить, почему каждое такое вот очередное предательство повергает меня в состояние шока, заставляя ещё долгое время потом недоверчиво относиться ко всем окружающим меня людям? Почему же тогда я так радовалась её письмам, почему сама писала ей о самом сокровенном?.. Почему же меня приводили просто в щенячий восторг её слова о дружбе?.. И почему же, чёрт возьми, мне так трудно и больно до сих пор?!»

В тот день Олеся в последний раз смотрела «Секунды». Она прощалась. И она знала, что больше никогда не сможет полностью доверять другому человеку…

Вот так и закончилась её большая дружба. И её великая любовь. И одновременно с этим в её душе умерло нечто важное, без чего просто невозможно было впредь хорошо относиться к окружающим её людям.

Наверное, теперь можно смело сказать, что именно тогда, в тот день, закончилось её детство.

С возрастом, правда, Олеся всё чаще стала задумываться о том, не была ли она всё-таки несправедлива к этой женщине?.. Оглядываясь назад, можно мыслить уже гораздо более объективно, не поддаваясь былым эмоциям и чувствам. Возможно, Ирина Александровна вовсе даже и не была тем чудовищем во плоти, каковым представлялась ей, несчастной и разочарованной, в своё время. Существовала вероятность, что в её поступках на самом деле вовсе не было никакого злого умысла, - и, став старше, Олеся вполне уже могла это допустить. Возможно, у этой женщины действительно просто совсем не было времени, но при этом она на самом деле искренне пыталась помочь заблудившейся и запутавшейся девочке отыскать своё место в этом безумном мире. Просто не смогла или не сумела. И тогда Олесе становилось невыносимо жутко при одной только мысли о том, как жестоко она её, должно быть, оскорбила.

Но, с другой стороны, оправданием ей могло служить лишь то, что все эти страдания – далеко не плод её собственной неуёмной фантазии. В те дни, недели и месяцы она мучилась и переживала так, что врагу не пожелаешь испытать нечто подобное. И даже если она ошибалась в отношении Ирины Александровны, даже если у этой женщины действительно были лишь благие намеренья в отношении её, и она просто не смогла втиснуть их в своё жёсткое жизненное расписание, - ну, почему она не могла хотя бы чисто по-человечески, безо всяких глупых отговорок насчёт пропавших писем и обманов, написать что-то, типа: «Извини, но на переписку с тобой у меня нет больше ни времени, ни сил! Не поминай лихом!..» И всё. По крайней мере, это было бы гораздо более честно по отношению к самой Олесе, ведь она неоднократно, после каждого её «исчезновения», просила её именно об этом. Конечно, это тоже, вне всякого сомнения, было бы для неё на тот момент весьма болезненно, но, по крайней мере, это было бы честно. И Олеся хотя бы не чувствовала себя брошенной и преданной, не вчитывалась бы снова и снова в письма Ирины Александровны, изо всех сил пытаясь отыскать в них какой-то подвох или скрытый смысл…

Да, трудно, конечно же, угадать теперь, что конкретно руководило поступками этой женщины. Возможно, Олеся действительно была очень виновата перед ней, и она так никогда и не смогла её простить. Но в Олесину защиту можно сказать лишь то, что и сама Ирина Александровна тоже была очень сильно виновата перед ней. Какими бы суперблагородными мотивами она на самом деле ни руководствовалась, - благодаря ей, Олеськина жизнь на целых два года превратилась в один сплошной кошмар, и просто чудо, что Олеся, в конце концов, сумела взять себя в руки и пережить всё это. Ведь на момент написания того ужасного последнего письма ей было всего пятнадцать, и она была на грани самоубийства…

Мы в ответе за тех, кого приручили. Это необычайно мудрые слова с глубоким смыслом. К сожалению, Ирина Александровна, по горло загруженная собственными жизненными проблемами, видимо, их просто позабыла…

Приручить отчаявшегося человека, дать ему надежду, а потом просто безжалостно кинуть, - это, по меньшей мере, очень жестоко. Гораздо проще было вообще не писать ему, не давать ему надежду и не лишать его впоследствии всего… Психика подростка ещё достаточно неустойчива, и, предав доверие поверившего ей человека, Ирина Александровна просто сломала ему жизнь.

И спокойно продолжила заниматься своими проблемами, так и не узнав никогда об этом…

https://rutube.ru/video/a8afce2d5f777a6e9a2954f83daf8775/