Я Нимфа 4. Боль

Здешняя ретивая модерация банит мои невинные опусы.
От меня требуется скромность? Банальность?
Хорошо. Опишу случай с бывшим мужем.


Эпизод 4

Я сидела на кровати. Внизу живота пульсировала тупая, тягучая боль — напоминание о том, что тело сейчас принадлежит не мне, а циклу, луне, какой-то древней, неумолимой силе. Я хотела только одного: свернуться калачиком, прижать грелку к животу и провалиться в сон.

Муж стоял напротив, уже без кителя, расстегнув ворот рубашки. Офицер. Привыкший командовать. Привыкший, что приказы выполняются. Его голос звучал ровно, даже ласково, но в нём сквозила сталь — та самая, к которой я, наивная, когда-то потянулась.

— Ты же знаешь, я не могу ждать ещё три дня, — сказал он, делая шаг вперёд. — Мы найдём способ. Ты мне доверяешь?

Я не доверяла. Но внутри, поверх менструальной боли, вдруг вспыхнуло что-то другое — усталое, почти равнодушное желание покончить с этим спором.

— Только... не туда, — попросила я.

Он понял мгновенно.

Всё произошло быстро, по-военному. Он уложил меня на живот, подложив под бёдра подушку, чтобы приподнять таз. Я уткнулась лицом в прохладный шёлк наволочки, вдыхая запах собственных духов, смешанный с металлическим привкусом крови, сдерживаемой прокладкой.

Он действовал уверенно. Смазка —  гель из тумбочки — коснулась моей кожи, заставив вздрогнуть. Его пальцы, грубые, с мозолями, скользнули между моих ягодиц, поглаживая, растягивая, подготавливая. Это было странно — не больно, но унизительно. Я слышала его дыхание — размеренное, как марш.

Когда он вошёл, мир для меня сузился до одной-единственной точки. Чувство было неестественным — вторжение, нарушение всех мыслимых границ. Не боль, а глухое, давящее ощущение заполненности, словно меня начиняют чем-то чужим. Я вцепилась зубами в покрывало, чтобы не закричать, и сосредоточилась на том, чтобы дышать — глубоко, размеренно..

Он двигался ритмично, его бёдра ударялись  ягодицы. В такт этим толчкам внизу живота, там, где скрывался клитор, набухший и чувствительный от гормональной бури, начинала разгораться странный, обманчивый огонёк .Тело, преданное собственными гормонами, вопреки разуму, начало откликаться. Каждое движение его члена во  мне отдавалось вибрацией в промежности, задевая стенки влагалища изнутри, вызывая судорожное сокращение мышц.

Я ненавидела себя за эту реакцию. Но клитор, этот маленький предательский нервный узел, терся о край подушки, и от этого трения, по телу поплыла горячая волна.

— Вот так, — прошептал он, ускоряясь. — Чувствуешь?

Я чувствовала. Чувствовала, как он напрягается внутри меня, как его дыхание сбивается, переходя в хрип. И в тот же миг, на пике его финального толчка, когда он излился в неё горячей, пульсирующей струёй, её собственное тело предало её окончательно.

Оргазм пришёл не как освобождение, а как удар — резкий, судорожный, выкручивающий низ живота. Мышцы промежности сжались в спазме, волна прокатилась от клитора к макушке, оставляя после себя  опустошение. Это был чисто физический рефлекс, не имеющий отношения к удовольствию — так дёргается лапка лягушки под током.

Он вышел из меня, тяжело дыша, и сразу отвернулся к тумбочке за салфетками. Я осталась лежать, чувствуя, как из меня вытекает тёплая жидкость, смешиваясь с остатками смазки и моей собственной кровью, которая всё ещё сочилась из влагалища — алая, живая, настоящая. Вся грязь моего мира теперь была на белой наволочке подушки.

Я медленно перевернулась на спину, прикрыв глаза. В углу комнаты на стуле лежала маленькая вибрационная игрушка — розовая, безобидная, та, что дарила ей ласковое одиночество по ночам. Сейчас она казалась издевательством. Игрушка для настоящего удовольствия, которое не имело ничего общего с тем, что только что произошло.

Муж чмокнул меня в плечо, будто мы только что обменялись любезностями.

— Отдохни, — сказал он и ушел в ванную.

Я осталась одна. С болью в пояснице, с мокрым пятном между ног и с чётким знанием: я не отдала ему себя. Я просто позволила ему взять то, что он не заслужил. И единственное, что было по-настоящему моим — это тишина, которая наступила после. В этой тишине я, наконец дала себе разрешение заплакать — беззвучно, чтобы он не услышал.

Через три месяца я подала на развод.