А жизнь продолжается. Продолжение. Гл 13 - 22

13. На следующее утро отец Амвросий встретил путников благословением и добрым словом, выслушал сначала старшую, Ненилу. Потом с каждой поговорил отдельно, исповедовал и причастил. Очень внимательно расспрашивал востроносую Казю о семье, после разговора с женщиной задумался, но грехи отпустил и больше ничего не сказал ей.
 – Монастырь-то у нас мужской. В годину суровую мы всех принимали, а теперь выселки есть. Если надо – там есть избы, дадим немного от запасов наших. А вот работники на огороде да в поле всегда нужны. Обустроитесь и приступайте. Руки везде требуются. И на зиму урожай соберём – не в обиде будете. А не слыхали ль вы, что про разбойников поокских? Были жалобы от приезжих селян, что неспокойно на дорогах этим летом?
 – Слыхали, слыхали, что где-то прячутся, да добро у народа отнимают. Сами, когда решилися к вам идти, пошли с опаской. Да Господь уберёг, благополучно добрались, – ответила Ненила.
Через болото туда и обратно провела женщин Красава, а у большой сосны всех ждал Втор с лошадкой и телегой, чтобы довезти путников обратно.
Скворец с Настёной предложили женщинам две избы для обустройства. Молодая женщина помогла им занести нехитрый скарб, принесла для лежанок рядно, стёганые из кусочков ткани покрывала, ветошки для стола, конопки, ушат и бидон для воды, пожелала доброго устройства и ушла по делам. Так в выселках население увеличилось, и прибавились новые заботы.

14.  Бирюк, Третьяк и Пётр тесали брёвна для частокола. Присели отдохнуть и обсудить предложение князя.
 – Может, и стоит нам пойти в сборщики дани, – начал рассуждать Третьяк, – по княжеству поездим, посмотрим, как люди обустроились после войны, чем живут. Может, кого из знакомых встретим.
 – Ну, это не тяжёлая работёнка, а вот выход с людишек брать – это тебе не на гуслях играть. Вспомни, сколько народу осталось после побоища, откуда у них выход? Земля уход любит, а рук для этого ухода и нет, чем дань платить-то? Люди будут упрашивать, чтоб обождали, что самим есть нечего. Сколько слёз да горя им принесём. Да ещё нас ненавидеть будут, как баскаков. Нет уж, для такой службы я не годен, – мрачно ответил Бирюк, – да и лихие люди объявились в Поочье, кто выселки оборонять будет, коль уйдём? То-то.
Снова принялись за работу, каждый обдумывал, какое решение принять.
Пётр и поддержал бы Третьяка, да Настёна с малым ДОбром  одна останется. Хоть Илейка и помощник ей, да не воин он. А Ждан ещё многого не умеет, учить надо отрока и ратному делу, и житейскому. И Рюму, и Втора, и Беляна тоже надо учить.
Третьяк поначалу и обрадовался возможности повидать новые земли, новых людей, но грустный ответ Бирюка про отношение простого народа к сборщикам дани, охладил его пыл. Да и Красава всё время стояла перед глазами: лёгкая, озорная, красивая и не по годам мудрая.   
Собрав в кучу обрубки да ободранную кору деревьев, обтерев топоры, работники присели на бревно, переглянулись, и без слов поняли друг друга: не станут они собирать дань, не их это ремесло. Набеги малые ордынцев продолжаются. Надо детей и женщин охранять да прятать. А защищать они умеют. Да и выселки Спас-Зарецкие стали уже родными. Пусть князь Ингварь других сборщиков приглашает, а они дома нужнее. Так-то. 

15. Старик Илейка, сидя с ребятишками на завалинке, учил их резать свистульки из прутиков. Неслышно сзади подошла Ненила, присела рядом, сложив крупные натруженные руки на коленях, задумчиво глядя, как Ждан старательно работает ножичком.
 – А что, Илия, давно вы тут отстроились-то? Какое справное хозяйство у вас. И избы, и погреб, и ледник, и огород. И частоколом огородились от зверей лесных и от людишек лихих.
 – Э, старая, всё правильно увидала. Идите, ребятки. Поиграйте в мячик свой. А я бабушке историю нашу обскажу.
Мальчики и Милава не спорили, пошли к воротам катать мяч в ямки. А старик, поудобнее повернувшись к Нениле, начал свой нехитрый рассказ.
 – Как пожёг Батыга нашу Рязань, прижились мы с ребятками в монастыре. Отец Амвросий с монахами и кормил нас в трапезной, и с мальчонками занимался. А когда возвернулись воины, привезли тело боярина Коловрата, похоронили его, Бирюк и Третьяк раненого Петра до монастыря донесли. Еле выходила Настёна, наречённая его. Так два лета и прожили. А уж потом и задумали отселиться от монастыря-то, монашье дело суровое, мирские им помеха. Продумали с настоятелем, как всё обустроить, испросили у князя Ингваря разрешение. Он и землю выделил, и советом помог. Народу-то мало осталось: кого побили, живота лишили, кого в полон угнали, кто по дорогам пошёл пропитания искать. В другое лето избы ставили.
 – Да уж, там, на Рязани, и наши мужики головы сложили. Казя дён за восемь до пожара добралась туда,  потом возвернулась, да всё радостная ходила, с мужиком повидалась, со своим-то. А больше всё молчала.
– Ну, ты сказывай, сказывай.
 – Дак, всем миром ставили избы. И монахи подмогли хорошо. Первым делом избу срубили со светёлкой Петру и Настёне, повенчал их отец Амвросий. С новой семьи начались выселки. Молодые – неверху, а нас со Жданом, внучком моим, и братом Петра, Беляном, в самой избе определили. Потом старосте Скворцу поставили. Дочка у него, Мирослава, вдовец он. Да чтоб собирались все на совет к ним, и избу срубили большую, и лавки да стол для всех. Избы поменее Третьяку с Рюмой, Бирюку-бобылю. Да Проклу с Красавой, сиротой Втором и найдёнышем-Клещиком. А отец Амвросий попросил ещё две избы поставить, мало ль кто от скитаний возвернётся, чтоб уж сразу и частоколом огородить, и огород чтоб посадить возле.    
– А первое-то лето почто не строились?
– Ну, Пётр от ран ещё не оправился, да надо было пашню готовить, чтоб рожь посеять. Монастырского поля на всех маловато было, едоков-то прибавилось. Монахи, конечно, трудились справно, да и мы от темна до темна. Ничто, осилили. Хлеб-то берегли, но не голодали. Вот и видно, что прозорлив-то настоятель, как предвидел, что вам избы пригодятся. Разместились-то гоже?
 – Гоже, батюшка, гоже. Хвала Господу. А сейчас-то и на огороде все трудимся, и ребятки ягоды да грибы с лесу приносят, их Милава и Ждан водят. Запасы на зиму со всеми жёнками готовим. Ну, спасибо тебе, Илия. Всё проще теперь к новому привыкать. Жить-то надо.
16. Настёна и Красава, окончив вечерние хлопоты, сидели с маленьким ДОбром на лавке у дома.
 – Сорока, сорока, где была далёко,  кашку варила, детушек кормила, – Красава водила круги своим пальцем по ладошке мальчика. Потом стала загибать его крохотные пальчики,
 – Этому кашку дала, он воду носил, этому кашку дала, он полбу мыл, этому кашку дала, он печку топил, этому кашку дала он её варил, а этому, самому меньшому, пока не дала: он воду не носил, полбу не мыл, печку не топил, кашку не варил. – Остановилась, и хитро посмотрела на Добра. Тот нахмурил белесые бровки, вытянул трубочкой губёшки, и уже собрался было заплакать, но Красава быстро и со смехом взяла мизинчик мальчика и проговорила:
 – А этому со сладким медком дала, он самый малый и самый любимый был, – затормошила Добра и оба с ним рассмеялись.
 – Какой у тебя славный сынок. Как быстро растёт. Как не нарадуется на него Петруша твой. А я помню зиму страшную, когда Бирюк и Третьяк привезли Петра, всего израненного, белого как снег, после похорон Коловрата. Ты кинулась к нему, закричала:
 – Жив, жив! Выхожу, вымолю, отвоюю! – я тогда подумала: как же надо жалеть своего суженого, чтобы так говорить! И ведь не видишь ты как будто ни хромоты его, ни посечённого лица, ни боевых увечий.
 – Да, правда, не вижу. Для меня он самый красивый, самый добрый, самый умный, самый желанный. Потому что ЖАЛЕЮ – это и беспокоюсь за него, и готова на всё ради него, и радость охватывает при одном воспоминании о нём. Подожди, придёт и к тебе это «жалею».
  Красава опустила глаза и невольно зарделась, затеребив кончик тугой косы.
 – Что, уже пришло? Да и не диво, четыре на десять годков, знать, настала и твоя пора. Да и мужики-то у нас все на виду, почти никого не осталось после ордынского нашествия. А ведь и Третьяк на тебя исподволь поглядывает и тут же отворачивается, словно стесняется чего-то. Когда они с Петром нашли меня, чуть живую, в погребе у продыха, да привезли в монастырь, я их почти и не различала. Так слаба была, и в голове всё путалось. А ведь с Петром уж и сговор был, и венчание на весну определили. Война отодвинула сроки. Слава Господу, дождались всё-таки своего часа! Будет и у тебя своё счастье, свой Ладо, приобняла Красаву, прижала к себе, – Матушка Демидична порадуется за тебя на Небесах-то. А тятенька Прокл – тут, с нами. Да и братики твои названые Вторушка и Клещик потешатся.
 – Клещик меня мамушкой зовёт, а вот Вторушка как-то сильно недоволен бывает, когда я хоть маленько с Третьяком словом перекинусь. И рассердить не хочу братца, и сковывает меня взгляд его, словно в чём-то я виновата перед ним. Виду стараюсь не подавать, но и как быть, не разумею пока. Привыкла всё сама всегда решать, а тут преграда встаёт, мешает. Надо разобраться во всём сперва. Вот и Добруша задремал, иди, укладывай его в люльку. А я по лесочку поброжу, шишек наберу на растопку, да говорушек-грибов.

17.   Кликнув с собою пса Брёха, Красава взяла лукошко и вышла за ограду. На первой же полянке кольцом уселись в невысокой траве говорушки – небольшие грибочки на тонкой ножке, с коричневатой шляпкой. На вид неказистые, но вкусные и запашистые. Вот и похлёбка будет вместе с корешками. Вдруг Брёшик, сделав стойку, замер. Красава подошла ближе, взяла пёсика за ошейник, стала нашёптывать ему на ухо:
 – Тихо, малыш, тихо, молчи. Посмотрим, что за синий сарафан мелькнул за поваленной сосной. Да это Казя востроносая передаёт какому-то чёрному мужику липовочку с мёдом, которую вчера не мог найти дедушка Илейка. А порты-то у него чем-то белым вымазаны, как будто на ларе с мукой посидел. Эх, не слышно, что говорит она своему гостю. Теперь посмотрим, куда гость пойдёт. А ты молчи, Брёшик, молчи. Идём тихо за ним. Так, к старице спешит, а там его долблёнка поджидает. С того берега приплыл чёрный гость. Ну, пошли ещё говорушек пособираем, да подумаем, с кем потолковать о нашем открытии.

18. – Дедушка Илейка, можно я тебе узу собирать помогу? Да и поговорить надобно.
 – Пойдём, Красавушка, мне помощница завсегда нужна. На вот, счищай с холстика клей, что пычёлки собрали, узу, собирай в комочки. Да ты знаешь, не впервой тебе это делать-то. Что тебя, лапушка,  так беспокоит? Ай, что недоброе узнала?
 – Да, дедушка, гуляла я сегодня с Брёшиком, говорушки собирала, да невзначай увидала, как странница Казя за сосной спрятавшись, передавала какому-то незнакомому мужику твою липовочку с мёдом и ещё что-то в узелочке, да всё оглядывалась. А потом мужик пошёл к речке, там его долблёнка ожидала. Он и поплыл на ней до Оки и в сторону Прони.
 – Ну, липовочка-то, значит, моя не пропала. А как гость тебе показался: по одёже, по говору. Лик-то благостен, али тёмен?
 – Тёмен лик. На лихого человека похож. Да, а порты в чём-то белом вымазал, знать, сидел на муке, или на белом камне-дуде. И спешил, бойко грёб веслом. Как быть мне теперь, подать Казе вид, или пока помолчать?    
 – А я вот что уразумею, девонька, давай поглядим, что дальше будет делать эта Казя. Вдруг замышляет что недоброе? Сейчас много народу осталось без крова, без угла своего. Кто прибился к князю, кто к монастырям, как мы, а кто и в разбойники подался. Ведь говорила Ненила, что шли они к нам, а сами стереглись, боялись встречи с лихими людьми. Да и монахи, что по деревням странствуют, говорили, что где-то на Оке есть пещеры, что остались после добычи белого камня-дуды, в которых и прячутся эти лихие люди. Молчи пока, а я с Бирюком да со старостой Скворцом пообсуждаю тихонько, решим, что делать-то, да охрану усилим. Ведь кто-то же выпустил Орлика прямо на баскаков, чтоб нам навредить. Чую, не случайно всё делается. Да не бойся. В обиду своих не дадим, постоять-то за вас и за себя сможем. А если что, и монастырь помощь окажет. Комочки-то узы клади в конопку, залеплю, её, чтоб дух не выходил. Уза – от всех болезней первый лекарь: и боль утишит, и рану заживит. Да будь покойна, сдюжим.

19. Невесёлым вернулся староста Скворец из монастыря. Князь  выделил и монахам и насельникам для сеножатей луга возле Бычка. Места травами богатые, но добираться туда вдоль всей старицы путь не близкий. И выселки без присмотра оставлять нельзя. На сеножатях каждая пара рук дорогого стоит. Решил Скворец собрать мужиков на совет.
 – Без охраны оставить жильё нельзя, – резко произнёс Бирюк. Но и без мужиков работа надолго затянется.
 – А если Илию оставить, да мальчонков ему в помощь, чтоб следили сверху, со светёлки. А как заметят чужаков, чтоб гонца нам послали. Мы на кониках-то быстро домчим, – отозвался Прокл.
 Скворец задумался немного, потом произнёс:
 – Что ж, ради спасения общего добра придётся кому-то из самых смышлёных ребятишек и лаз наш потайной показать. Кого научим-то?
   Задумались мужики. Ещё вторым летом, когда копали погреб, вспомнили хитрость хранилища Доброслава, в котором спаслась Настёна, и решили устроить потайной лаз, чтоб можно было незаметно выбраться за частокол, подальше. Договорились держать это дело в секрете ото всех, даже старика Илейку обошли. Придётся остеречься и сейчас. Много жёнок да детишек поселилось рядом с ними, люди не проверенные. Кому из мальчиков поручить такое секретное дело? Выбрали Ждана и Беляна. Скворец должен им рассказать и про лаз, и про тайну его, и про то, когда и как им воспользоваться можно. Да и о тех, кто может позариться на выселки: либо вороватые ордынцы, что селились, будучи сборщикам дани, по Оке; либо лихие людишки, кои бродили по дорогам, грабя жителей деревень; либо незнамо кто ещё, мало ли промышляющих грабежом в эти годы.

20. – Дедушка Илейка, тятя Прокл говорил, когда вечеряли, что князь монастырю и нам выделил нынче покос у Бычка. Как добираться-то туда? Далече будет? – спросил Клещик, сидя на закате с ребятами и Илейкой на завалинке у дома старика.
– Мы по старице поплывём с вами. А мужики да жёнки на кониках поедут. Ты-то ещё ни разу на сеножатях не был, а другие-то ребятки уж три лета и коников обихаживали, и скирды собирали. Научишься и ты, Бог даст. А Бычок-то сейчас смирный, не гудит. Это он по весне, когда половодье, трубит. А вот вы знаете, что и бык, и букашки, и пычёлки так называются одинаково, потому что гудят. Только бык – громко, да с натугой, букашка совсем тихохонько, а вот пычёлка – чуть построже, посердитее. Ей не нравится, что мы у неё добычу забираем, а она-то вся в работе, в трудах.  В стародавние времена так и именовалась: «бычела», а потом уж стала пычелой, чтоб сподручней говорить было. А уж теперь и спешить людишки стали, пчелой называют. Неблагозвучно, да что поделать, всё торопятся, торопятся. Ну, солнышко закатилось, пора и нам почивать готовиться. Пойдёмте, омоемся у ручейка, да отдыхать. Будет день, будут и дела.

21. Первый день сеножатей был праздником. Выезжали в луга всем селом, ставили шалаши, готовили кострище, оселком «доводили» звонкие косы. Пареньки учились споро подвязывать верёвки для свозки копёнок, пасли коников, а старики ловили для ушицы пузатых линей, острозубых щук, золотых карасей в луговых озёрах. А ежели угодья покоса доставались у Оки, то в ухе плавали и благородная стерлядка, и краснопёрый окунь. Жёнки накануне пекли подорожники (не черствеющие лепёшки), пироги со скородой (луговым луком), с молодой морковкой и с ягодами земляники.
 Но этим летом не всё было так, как обычно. Староста созвал жителей на совет.
  – В монастырь от князя приезжал гридь, приказал на время сеножатей оставить дозор, ворота запереть. Понятно, в лугах каждый косец дорог, мужиков у нас итак немного. Даёт  настоятель в подмогу инока Серафима. Он избы в выселках строил, знает, как всё сработано. Но надобно ещё и для дозора ребят прибавить. Оставим Беляна и Ждана. А за главного – деда Илию.
Илейка с грустью выслушал решение Скворца, молча закивал головой. А вот Ждан и Белян громко закричали: «Нет!»
 – Мы и с кониками управляться умеем, и столько лет уже на сеножатях бывали, без нас нельзя, – с обидою воскликнул Ждан.
 – Мы и стога уже метали, а здесь и делать нечего будет, пробурчал Белян.
Но староста отпустил всех по дворам, чтоб собирали пожитки, а паренькам приказал остаться. Глубокой ночью он с мальчиками открыл лаз в погреб, с масляным светильником спустился туда и позвал Ждана и Беляна. Наутро, молчаливые и серьёзные, пареньки встретили инока Серафима, проводили всех, потом заперли на большой засов  ворота и укрепили калитку. Но грусти на их лицах уже не было, только озабоченность.

22. Хорошо обустроился в Орде на подворье легат Папы Франческа. И комнаты ему выделили светлые, с двумя входами, и расторопных служек из папских посланцев приставили, и гонца для передачи почты выделили. Скоро ожидаются важные известия из северных стран о начале крестового похода для христианизации разных народов: Ижоры, Води, Карел. Шведские епископы будут в нём участвовать. Надо, наконец, заставить этот непокорный Новгород перейти не сторону Папы. И богат этот «Господин великий», как сам себя именует, и в Северном море хозяйничает, у Ганзы доходы отбивает. Князь там молодой, но несговорчивый. Покорят город рыцари, пойдёт и Александр под руку Папы, куда ему деваться! А тут и Орда опять подоспеет на Русь. Франческа помнит тайное задание, для которого прислан в эти земли. Готов выполнить его. Остаётся ждать, да писать тайнописью свои наблюдения в Рим. Ничего, легат ждать умеет. Время на его стороне.