17. Павел Суровой ВИЙ

ДОКУМЕНТ № 22
Из отчета Управления ООН по координации гуманитарных вопросов (УКГВ). Раздел: «Демографический коллапс и психологическая травма гражданского населения в деоккупированных районах Киевской области». Май 2022 года.

«...В городе Буча и прилегающих населенных пунктах зафиксирован критически низкий процент детского населения на момент освобождения территорий. Более 90% семей с детьми были вынуждены эвакуироваться в первые дни конфликта либо погибли в ходе блокирования гуманитарных коридоров.

Оставшиеся несовершеннолетние (по предварительным оценкам, менее нескольких десятков человек на весь город) провели в изоляции подвальных помещений от 3 до 4 недель. У всех эвакуированных из подвалов детей диагностированы тяжелые формы посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), мутизм, заикание и глубокие нарушения социализации, вызванные систематическим переживанием витальной угрозы...»

Глава 24. Голоса из тишины
Когда Григорий закончил выносить из класса истории последний мешок с битым кирпичом и гильзами, он вышел на школьное крыльцо и снял респиратор. Апрельский воздух, очищенный утренним дождем, больше не пах гарью. Но город всё еще оставался пугающе, неестественно тихим. В этой тишине Бучи не хватало самого главного звука — звука, который делает любое человеческое поселение живым. Не было слышно детского смеха.

Детей в Буче почти не осталось. Та горстка мальчишек и девчонок, что встретила освобождение города, была той самой малой частью, чудом уцелевшей в каменных мешках. Это были дети, которых родители неделями прятали в самых глухих, темных углах подвалов частного сектора, заваливая входы старым хламом, досками и ветошью.

Им повезло выжить лишь потому, что пьяные мародеры, прочесывавшие дома в поисках наживы, по какому-то случайному «недосмотру» или спешке не закинули в их подвальные отдушины осколочные гранаты — их обычный, страшный метод проверки «пустых» помещений.

Григорий присел на бетонную ступеньку крыльца, держа в руках ту самую спасенную детскую книжку. В этот момент на школьный двор со стороны улицы Полевой медленно зашла женщина, ведя за руку маленького мальчика лет семи. На ребенке была слишком большая куртка, подвязанная каким-то шнурком, и глубоко надвинутая вязаная шапка.

Мальчик шел, не отрывая взгляда от земли. Когда со стороны вокзала, где саперы продолжали разминирование, донесся глухой, далекий хлопок контролируемого подрыва, ребенок не закричал. Он просто мгновенно упал на колени прямо в дорожную грязь, закрыл голову руками и сжался в маленький, дрожащий комок. Мать бросилась к нему, прижимая к себе и что-то лихорадочно шепча.

Григорий медленно поднялся и подошел к ним. Он опустился на корточки перед мальчиком, бережно протягивая ему книжку с яркими рисунками на обложке.

— Привет, казак, — тихо, как можно мягче сказал учитель, стараясь, чтобы его изуродованное шрамами лицо и пустая глазница не испугали ребенка. — Смотри, что я нашел в классе. Твоя?

Мальчик медленно поднял голову. Его лицо было бледным, с глубокими тенями под глазами, в которых застыл недетский, застарелый ужас. Он посмотрел на книжку, потом на Григория. Его губы задрожали, он попытался что-то сказать, но из горла вылетел только прерывистый, свистящий хрип.

— Он… он не м-может б-быстро… — тихо, со слезами на глазах, объяснила мать, гладя сына по голове. — Мы три недели в погребе сидели, а над нами орки пол вскрывали, искали кого-то. С тех пор Тёмочка сильно заикается. Почти всё время молчит. Они у нас дядю расстреляли прямо над головой, кровь через щели в досках на нас капала…

Тёмочка снова попытался заговорить, отчаянно и больно ломая слова, помогая себе судорожным движением маленьких пальцев:

— Т-та-там… ч-че-черти… б-бы-были… Они… у-ушли?

— Ушли, Тёма, — Григорий твердо положил свою широкую ладонь парню на плечо. — Навсегда ушли. Мы их прогнали. Больше никто не придет в твой дом.

Мальчик несмело взял книжку, прижал её к груди и впервые за всё время едва заметно, улыбнулся уголками губ, кивнул.

Григорий смотрел на него и понимал: раны этого поколения придется лечить десятилетиями. Стены школы можно отстроить за лето, разбитые дороги закатать в новый асфальт, но вернуть этим перепуганным, заикающимся детям их украденное, изломанное детство — это будет самый тяжелый экзамен для всей страны.

И всё же, вопреки всему, город начинал оживать.

На соседней улице уже вовсю стучали топоры — мужики заколачивали фанерой разбитые окна. Мимо школы проехала первая инженерная машина коммунальщиков, восстанавливающая оборванные провода. Женщины у подъездов, собравшись вместе, зажигали костры уже не от безысходности, а чтобы приготовить первую горячую еду на весь двор, делясь новостями и адресами выживших. Из подвалов и укрытий на весеннее солнце выходили люди — измученные, худые, но с чистым, ясным взглядом.

Буча возвращалась к жизни. Тяжело, со слезами, сквозь заикание детей и боль потерь, но возвращалась. Земля, омытая кровью героев и мучеников, забирала свое. И Григорий Клименко, глядя на то, как Тёма робко перелистывает страницу уцелевшей книги, знал: историю этого спасения они напишут вместе. Без единой ошибки.