Потерпи еще один день

Потерпи ещё один день
Книга 11 из цикла «Житейские рассказы»
Александр Скидановский
ОТ АВТОРА:
Дорогие читатели! Если история вас зацепит, пожалуйста, добавьте её в библиотеку, поставьте лайк и оставьте хотя бы пару строк отзыва. Даже короткое «прочитал», «жду ещё» или «зацепило» для автора очень важно: так я понимаю, что текст не ушёл в тишину, а площадки видят, что произведение интересно читателям. Спасибо за любую поддержку.
Глава 1. Потерпи
И директор, и воспитатели детдома, и та строгая женщина из опеки, что оформляла документы на отъезд сестры Юльки, — все они говорили одно:
— Вот закон примут, он вступит в силу, тогда и поедешь. А пока от нас ничего не зависит. Потерпи.
Андрей, конечно, потерпит. Хорошо. Просто обидно. Уже вроде как настроился поехать. И куда — за границу. За свои четырнадцать лет он дальше своего посёлка и города ни разу нигде не был. И люди из той иностранной семьи такие интересные. Улыбаются постоянно. Да так, что можно легко пересчитать все зубы их белоснежной улыбки. Столько зубов, сколько было у них двоих, не было во всей его прошлой настоящей семье, если пересчитать всех-всех, включая самого Андрюху. Только может собаку не считать.
«Это от плохого питания», — сказал врач про выпавшие Андрюхины зубы на медосмотре, когда их с мелкой забрала опека в детдом. Но это он ошибся. Новые зубы ведь так и не выросли. А здесь-то в детдоме питание было нормальным.
Но закон так и не приняли. Вернее, приняли, но он не подходил для Андрюхи. И получилось так, что он живёт здесь, а Юлька, младшая его сестра, живёт там. За океаном.
Но за неё он уже не переживал. Мелкая — так он её привык называть ещё с детства, с тех времен, когда отец не пил, а мама не болела, — говорила и писала ему, что у неё всё хорошо. Даже отлично. Операцию на позвоночник сделали, она уже двигает обеими ногами. У неё электрическое самоходное кресло и самый настоящий лифт по лестнице на второй этаж. Там у неё своя собственная комната. Джой и Майкл, её приёмная семья, сказали, что не против, а даже наоборот — очень хотят, чтобы она оставалась с ними. Потому что у них своих детей нет. А Андрею они тоже будут очень рады. Когда он наконец-то к ним приедет.
А сейчас Майкл через Красный Крест оформляет ей какое-то разрешение, по которому она может жить и лечиться в этой стране столько, сколько надо.
Три года назад отец, до этого работавший в их посёлке водителем, лишился прав. Он потерял работу и окончательно запил. Ночью он по пьяни залез в поселковый магазин, добрался до водочного отдела, разбил там все и за это сел на пять лет. Мать вначале держалась, потом тоже сильно запила. Андрей тогда учился в пятом классе, мелкая ещё в школу не ходила. Пьющие поселковые родители были, конечно, не редкость. У каждого, если не второго, то третьего одноклассника была такая история. Плохо было то, что дом, в котором жили Андрей с сестрой и редко трезвой матерью, был на самом краю улицы. И туда теперь наведывались все алкаши посёлка. А соседей у них считай не было. Как и родственников.
Помочь, защитить, даже просто накормить — получается, некому. Они с сестрой терпели, мучались и голодали всю осень. А потом перед зимой, когда в доме без дров стало невыносимо холодно, он сам позвонил в службу доверия. На следующий день приехал микроавтобус из опеки и участковый на служебной ниве. Им с сестрой сказали взять свои вещи и школьные учебники, посадили в машину и увезли поначалу в областной интернат. Андрей помнил как они с мелкой обрадовались опеке и быстро засобирались. Они сильно замёрзли, а попить горячего или теплее одеться было не во что. Юльку почти сразу положили в больницу — с продутой шеей или радикулитом грудным, что ли. Короче, с ерундой. Просто она мелкая и врать не умеет.
У неё спросили: болит что-то? Она и сказала что болит шея и хрустит в ушах. В интернате лечить некому, и её, конечно, сразу запихнули в ту районную больничку.
На беду, это было ближе к концу года, и там как раз проходили практику студенты из местного медучилища. Одна из студенток что-то сделала неправильно. Какой-то укол попал то ли в нерв, то ли ещё куда... после этого у Юльки за месяц отказала сначала левая, а потом и обе ноги. И она из этой больницы переехала уже в кресле-каталке в другую. Туда, где были такие, как она, — лежачие и неходячие. Инвалиды, в общем.
Там её и встретили эти иностранцы — Майкл с Джой. Они приехали в Россию специально искать себе ребенка, которому нужна серьёзная медицинская помощь. Хотя сами никакие не медики. Джой вообще никогда не работала. А Майкл — какой-то работяга обычный. Но своих детей у них не было. Документы тогда оформлялись быстро. Уже через полгода Юлька уехала в Америку. Делать операцию. А потом должен был уехать и он. Хорошо было бы сразу вдвоём, но Андрюха не был инвалидом. Ноги у него бегали ого-го как. А пока на него оформлялись документы он ждал. Джой и Майкл подарили тогда сразу ему хороший телефон, по которому звонили и присылали Юлькины фото. А ещё фотографии дома и его будущей комнаты.
Настоящей мальчишеской, потому что она была прямо над гаражом, даже с отдельным вторым входом по лестнице с улицы. А гараж был белого цвета сбоку от дома и под одной с ним крышей. А самое главное в гараже том стоял старый скутер Майкла, на котором он когда-то гонял, когда сам был подростком. Старый это просто название. Выглядел он просто сказочно. Майкл прислал фотку, где одной рукой показывает на скутер. А второй как бы на Андрея. Теперь это, мол, твой будет. Это было перед прошлой зимой и Новый год с Рождеством он должен был встречать уже там. И вдруг что-то случилось. Дед Мороз забыл про Андрюху и ещё про многих таких же Андрюх.
Всем вдруг всё отменили: поездки, операции, скутеры, пальмы, комнаты над гаражами. Оставили районный интернат и комнату на четверых. А ему сказали потерпи и подожди. А потом областной вообще закрыли и его перевели в городской детский дом. Где он снова пошел в школу, уже в третью на своём счёту. А сестра так и осталась там в Америке. И за полгода уже говорила по-английски и понимала почти всё. Смеялась в телефон и была неузнаваемо счастлива. Только жарко очень, говорила она. Но в доме есть кондиционер. А вдоль океана растут огромные пальмы. А сам океан холодный, такой же, как и наше Балтийское море. И в океане, оказывается, там обычно никто не купается. У всех есть бассейны. И у них дома тоже есть бассейн.
Размером с их старый дом в посёлке.
Короче, у мелкой, слава богу, началась буржуйская жизнь. Андрей был очень рад за неё. Она хорошая и никогда не хныкала зря. Жаль, ему с ней вместе не довелось побуржуйствовать.
Эти Майкл и Джой всё равно регулярно ему звонили, но по-русски они знали только несколько слов и просто улыбались и приветливо махали руками в экран. Ещё Майкл через Юльку передал, что поддерживает связь с опекой и администрацией детдома и с юристами. Он будет пытаться законным путём вытащить его к ним. Но когда это получится — сорри, парень, — неизвестно.
Поэтому Андрюха опять слышал это привычное слово. Потерпи. Он его слышал за свои четырнадцать лет жизни сотни раз. И дома от трезвой ещё матери когда буянил отец. И после драк на улице от пацанов-друзей, и сам себе когда был голодный и замерзал с сестрой в доме.
— Потерпи.
Андрюха терпел. Он улыбался Майклу и Джой в экран телефона и махал им рукой. Главное, что у мелкой всё было хорошо.
Глава 2. Центр
В их детский центр тоже иногда приезжали какие-то люди, и даже целые семьи. Они подбирали себе тех, кто хочет жить не в казённом доме, а в доме с приёмной семьей. Теперь так можно. Не обязательно усыновлять. Просто поживи, если хочешь, с нами. Андрюха прошел через две такие семьи. Пожил по нескольку месяцев и больше не хотел. Не то чтобы там обижали или что-то было особенно плохо. Нет, просто там ты вроде как в доме, но чувствуешь себя гостем. Во-вторых, свободы намного меньше. А в-третьих, народу в этих домах было по пять-семь детей. И все приёмные, мелкие и друг другу совсем чужие.
В детдоме как-то поспокойней и посвободней. Даже если и вчетвером в одной комнате. К тому же Майкл переводил деньги на его счёт в детский дом каждый месяц. Они там копились, и когда Андрею исполнится шестнадцать и он уедет в училище в общагу, эти деньги ему должны полностью отдать. А сейчас ему выдавали оттуда что-то вроде стипендии — по три тысячи в месяц. На эти деньги он под присмотром воспитателя обычно покупал сладкое раз в неделю на всю комнату, чтобы угостить пацанов. Ну и себе что надо по мелочам.
Ладно, поживём пока и здесь. В детдоме... Теперь, правда, после принятия нового закона, вывеску детский дом сняли. Её поменяли на «Центр временного пребывания детей, попавших в сложную жизненную ситуацию». Вывеска новая, а всё остальное старое. И по-старому все так и говорили — детдом. Только директриса постоянно доставала и просила не забывать называть дом «центром».
Да что центр, что детдом — всё те же стены. Только спонсоры всякие стали приезжать чуть ли не через день. И это реально напрягало. Придешь после школы, охота просто поваляться и отдохнуть, но Павловна уже бежит:
— Все собираемся в актовом через десять минут!
И все, включая мелкоту, которая ещё в школу не ходила, одинаково дружно ругались про себя и плелись в актовый зал на это надоевшее представление.
Спонсоры в разного цвета мундирах и форме сидели на первом ряду, смотрели всем приевшийся, скучный концерт. Потом оставляли какие-то коробки, долго фоткались на их фоне вместе с воспитанниками и сразу уезжали. А мы все наскоро делали уроки, ужинали, и свободного времени опять ноль. И сразу спать. Режим.
Ещё в комнатах поменяли кровати. Потому что как сказали воспитатели, «нас уплотнили». Кровати поставили двухъярусные, и стали они жить не по три человека, как раньше, а по шестеро — устроили в спальнях целое общежитие. Весь первый этаж отдали под мелких, которых раньше здесь вообще не было. Их свезли со всей области, так как там другие приюты позакрывали. Часть малых, конечно, раздали по семьям. Но это тех, кто одинокий. А у кого были братья или сестры — таких детей люди брать к себе не очень хотели. Потому что по закону брать надо или всех сразу или ни одного. Лишняя обуза. Так что сёстры и братья, кто большими семьями был, жили все вместе. Им так спокойней и веселее даже. А Андрюха один.
А он и привык уже что один.
В бывшей Андрюхиной комнате, где его кровать стояла около окна, теперь сделали игровой зал для малышей. Поставили по кругу цветные парты, покрасили стены, а на стену повесили плоский телек. Пол застелили мягким ковролином. Делали этот ремонт рабочие, которые говорили по-русски с сильным акцентом.
— Вай-вай, — качали они головами, — сколько одних детей тут много, без папа-мама. Плохо, плохо.
И опять качали головами.
Комната та прошлая ещё нравилась Андрюхе, потому что вид из окна был точь-в-точь как у его родного дома в посёлке. Прямо на кусты сирени. Лежишь на кровати, смотришь в окно, а там такое же небо через ветки зимой и тень от листвы летом. Как в детстве. Только дома окна, конечно, были другие. Здесь — чистые, пластиковые, а там — рамы деревянные, с отслоившейся краской и серой пыльной ватой на дне, между треснувшими стеклами. А по краям занавески желтые от дыма табачного. Но вспомнить всё равно приятно.
Ну а так в общем, жить было можно. Еды в столовке навалом, и добавки проси сколько хочешь. Те неприятные, голодные времена в посёлке, когда они с Юлькой ходили к одноклассникам просто ради того, чтобы попить чаю с хлебом и вареньем, окончательно остались позади. И одежда теперь есть на выбор, пускай и не новая. И кроссовки не порваные. Никто тебя особо не достает. А самое главное — вокруг больше нет пьяных людей, от которых в любой момент можно ожидать вообще всё что угодно.
В новой комнате Андрюха теперь делил быт с двумя своими одноклассниками — Антохой Длинным и Юркой с Прибреги. Они были нормальные пацаны. А вот три новеньких, которых привезли из поселкового приюта, были постарше их на год-два и уже брились, выпивали, если было что и курили. Курить днем они ходили за интернатовский забор, а ночью — просто в окно. Пальцы у всех в наколках. Но вели себя спокойно. Осматривались. Учились они не в восьмом, как должны были по возрасту, и даже не в седьмом, как Андрюха с Антоном и Юркой, а только в шестом классе.
Они постоянно подсмеивались над ними:
— Вы, дурачки, формулы ненужные зубрите. А мы одно и то же который год не напрягаясь повторяем. Все равно все только справки получат. Справка это бумажка вместо аттестата. А в ней будет написано, что такой прослушал курс школьной программы. И никому она не нужна. Как и её владелец. А всё потому что детдомовских почти всегда записывали сразу в школьных журналах как учащихся с ЗПР или ОВЗ — короче, якобы с особенностями развития. Так учителям с ними проще. Не надо уроки проверять и вытягивать их из двоек. А детдомовским и наплевать. Уроки не задают и вообще в школу многие только чтобы в столовке пожрать ходили.
Глава 3. Жизнь на курорте
В приёмную семью не на океане, а на море Андрей всё-таки попал. Правда пальм и скутера там не было. И семья новая совсем не такая как Майкл и Джой. Взяли его Ольга и Борис — тоже бездетная пара, но ещё совсем не старые. У них был свой большой дом на Балтийской косе. Этим они Андрея и подкупили. Показали дом и море сразу за оградой сначала на фото. А потом и свозили посмотреть. На участке было все в зелени, стояла баня-сауна с купелью и фитобочкой из настоящего кедра. Как хвастливо рассказывал ему Борис. Комната для Андрюхи была чистая и уютная. А море было сразу за забором. Ещё когда они жили в области в посёлке, Андрюха только мечтал съездить на море. Хотя оно было и недалеко.
На электричке за пару часов доехать. Но на билет нужны деньги. Так что-только с классом когда их возили, Андрюха и был на море. А тут оно рядом, в два шага. И баня с бочкой, и комната своя. И пара эта улыбается как американцы. Только зубы у них не такие белые. Но всё оказалось совсем не так. Как выяснилось позже, парень им нужен был вовсе не ради родительской любви, а чисто как бесплатная рабочая сила для семейного бизнеса — сдачи комнат этого дома посуточно туристам.
Так что комната, которую Андрюхе торжественно пообещали при знакомстве, летом всегда сдавалась приезжим за хорошие деньги. Самого Андрея быстро переселили на неотапливаемый чердак. Там тоже была комнатушка. Как большой шкаф. И как в шкафу там хранились стопки постельного белья, которое постоянно надо было гладить. Если туристов набивалось много, Ольга с Борисом умудрялись сдать им даже собственную спальню. У них все комнаты были с отдельного входа. А сами они уезжали жить куда-то в область, в деревню к своей старухе-родственнице.
Дом на побережье они панически боялись оставить без присмотра, поэтому Андрюха оставался как за главного. Он сторожил территорию, обслуживал постояльцев, убирался, следил за садом и топил для гостей баню. Поначалу всё казалось сносным: туристы бывали щедрыми и иногда подкидывали Андрюхе неплохие чаевые.
Но постепенно Ольга и Борис начали наглеть и требовать от него всё больше и больше. На парня свалили вообще всю грязную работу: он должен был стирать и гладить постельное белье после жильцов, до блеска убирать за ними комнаты, жарить им барбекю на мангале и мотаться в магазин как бесплатный доставщик. Дошло до того, что Борис потребовал отдавать половину заработанных чаевых в «семейный бюджет». А в бане Андрюха теперь был обязан за отдельную плату тереть спины размякшим от алкоголя туристам.
В море за всё это лето он почти так ни разу и не искупался. На пляж просто не оставалось времени — весь день проходил в бесконечной работе от рассвета до заката.
Из опеки, конечно, иногда приезжали с проверками. Но всегда звонили заранее, за день до визита. К их приезду Ольга и Борис разыгрывали настоящий спектакль: наскоро выселяли туристов из «Андрюхиной комнаты», возвращали туда его вещи и создавали видимость семьи. Впрочем, инспекторам из опеки по большому счёту было наплевать. Они задавали дежурные вопросы для галочки, подписывали бумаги, делали пару фотографий, а потом частенько оставались у Бориса бесплатно париться в той самой бане, которую Андрюха для них и топил.
Несмотря на всю эту пахоту и особенно унижения со спинами в бане, возвращаться обратно в центр Андрей всё равно не хотел. Из детдома долетали нехорошие новости. По слухам, те трое старшаков из областного приюта, которые сидели в четвертом классе и брились через день, объединились ещё с приехжими и окончательно подмяли под себя весь этаж. Они завели там свои, жесткие порядки. Похожие на зоновские. Воспитатели то ли не справлялись, то ли просто закрывали глаза, так что в спальнях теперь жилось совсем несладко.
Бывшие соседи Андрюхи по комнате, Антоха Длинный и Юрка с Прибреги, иногда звонили ему и в голос завидовали его новой «жизни на курорте». Они-то думали, что Андрюха там целыми днями валяется на пляже, лопает шашлыки и купается в море.
Рассказывать им правду про чердак, бесконечную глажку чужого белья и Бориса, отбирающего последние чаевые, Андрей не стал. Зачем. Жаловаться он не любил.
А вскоре там в детдоме дела стали совсем хуже некуда. Как говорили пацаны, начался настоящий ад. Те трое старшаков из приюта быстро поняли, что воспиталкам на всё плевать, лишь бы было тихо. Началась глухая, жестокая дедовщина. У всех отбирали всё — от конфет со спонсорских подарков до денег и нормальной одежды, которую выдавали на сезон. Тех, кто пытался вякать или жаловаться, прессовали в туалетах по ночам так, чтобы синяков под одеждой видно не было.
Воспитательницы, уставшие от, как они говорили, от копеечной зарплаты, просто закрывали на это глаза. На все синяки у них был один ответ: — Сами разобрались. Мальчишки же. Подрались и помирились.
Зато теперь в центре железная дисциплина и все слушаются. Эти трое стали как бы помощниками по наведению порядка.
Антоха Длинный рассказывал по телефону, что спать в комнате стало страшно. Эти трое могли среди ночи напиться — когда получалось доставать алкоголь — и поднять всю комнату «на шмон».
Самое паршивое, что эти старшаки очень ждали возвращения Андрея. До них дошли слухи, что парня есть счёт свой денежный, будто его усыновили какие-то богатые коммерсанты на побережье, и они были уверены: у Андрюхи водятся бабки. Они как-то по пьяни так прямо Антохе и заявили: — Пусть твой кореш возвращается, мы его быстро на счётчик поставим. Будет нам на все тут сразу отстёгивать, раз такой буржуй. Или кости поломаем.
Они ведь не знали, что Борис отбирал у Андрея теперь даже копеечные чаевые.
Андрей слушал рассказы пацанов в трубку и соображал. Получалось так, что здесь его держали за раба, а в детдоме ждали как добычу. И бежать из этого капкана было абсолютно некуда.
Так что из двух зол он, пожалуй, выбрал меньшее. Жить здесь. Тут из него хотя бы делали прислугу, а не переломают кости, как будет в детдоме. Да и море, пусть и холодное, было совсем рядом — прямо за забором. И можно было выкроить минутки для него, между уборкой комнат, двора и вознёй с баней.
Скрывал Андрей правду и от Юльки. Мелкая звонила из своей Америки счастливая, вовсю щебетала по-английски и каждый раз наивно расспрашивала, как ему живётся на морском курорте. Она-то помнила, как они в детстве мечтали просто увидеть море.
Андрей включал камеру на телефоне, наводил её на верхушки сосен и темное Балтийское море за забором, улыбался и говорил, что у него всё зашибись. Зачем портить ей радость? Юлька восторженно рассказывала про свой тёплый бассейн размером с их старый поселковый двор, про новую подругу из класса, что она сама уже ходит без помощи, только пока не бегает. Андрей сидел на своём душном чердаке среди стопок чужого постельного белья и молча радовался за сестру. Главное, что хотя бы у неё началась настоящая, человеческая жизнь.
А потом лето резко кончилось, и на Балтийскую косу пришла осень. Поток туристов сразу иссяк, пляжи опустели, и вечно весёлый курорт превратился в глухое, продуваемое ветрами место. Заказы на посуточную сдачу прекратились, а вместе с ними исчезли и редкие чаевые. Отношения с Ольгой и Борисом окончательно изменились. Без денег и приезжих они стали раздражительными, вечно хмурыми и как будто вообще перестали замечать Андрея. Разыгрывать семью было не перед кем и незачем.
С чердака его, правда, спустили обратно в комнату на первом этаже — топить верх вхолостую Борису было жалко. Но теперь каждый кусок хлеба Андрею приходилось буквально отрабатывать под их совместные упрёки.
— Мы столько добра тебе сделали, забрали из детдома, живёшь на море, на тебя столько денег тратим, а выхлопа ноль, — то и дело ворчала Ольга, когда Андрей приходил из школы. Борис раздражался и разговаривал с ним как с собакой. — Давай быстреё, не тупи. Делай то, делай сё, шевелись, шевелись, не стой.
В доме воцарилась тяжёлая, давящая атмосфера, и Андрей всё чаще ловил себя на мысли, что наступающая зима принесет с собой ещё совсем новые проблемы.
Глава 4. Евгений Георгиевич
Зимой, когда Балтийскую косу штормовые ветра окончательно очистили от туристов, а Борис от злости и безделья стал совсем невыносим, в дом неожиданно приехал новый жилец. Приехал один, на целых две недели, что для глухого сезона было полной дикостью.
Это был почти старик — высокий, немного сутулый, невероятно худой, в сером длинном пальто и шляпе. Звали его Евгений Георгиевич. Так, по крайней мере, он представился Ольге, когда та с радостным лицом переписывала данные из его паспорта. Заплатил он за большую комнату сразу наперёд не торгуясь. Вещёй у него с собой не было, только небольшой портфель. Приехал он откуда-то с Урала. Был молчаливым и сторонился людей. Сказал, что отдых на море ему прописали врачи: морской воздух и покой. Поэтому и выбрался в зимний сезон.
Но самым странным в нём были глаза. Из-за толстенных стёкол очков они казались огромными, застывшими и какими-то немигающими, словно у рыбы. Евгений Георгиевич в доме почти не появлялся. Уходил рано утром и целыми днями в полном одиночестве гулял по пустому пляжу. Даже если дул холодный штормовой ветер и гудели волны. Зачем — было непонятно.
На Андрея он поначалу вообще не обращал внимания, будто парня не существовало. Но на третий день, когда Андрей пришёл в свою комнату после школы, он обнаружил на подушке старую, зачитанную книгу. Это был Эрнест Хемингуэй, «Старик и море». На форзаце корявым, прыгающим почерком было выведено:
«Рыба тоже сопротивлялась».
С этого всё и началось. Андрей книгу прочитал и она ему понравилась. Старик из книги был похож на этого старика. Они как бы подружились. Только это была странная, молчаливая дружба.
Евгений Георгиевич почти ничего не рассказывал о себе, зато умел слушать так, как никто никогда Андрея в жизни не слушал. Андрей ловил себя на том, что рассказывает этому чудному деду всё: и про Юльку в Америке, и про дедовщину в детдоме, и про спины туристов в бане. Дед, казалось, внимательно слушал, методично кивал и мерно шагал по прямой линии прибоя. Но ни о чем не переспрашивал Андрея и ничего не обсуждал.
Иногда они вечерами под закат вдвоём выходили на пляж, почти в полном молчании сидели на поваленной сосне и смотрели на волны. Евгений Георгиевич чертил палочкой на песке какие-то кривые геометрические фигуры. Потом стирал и снова чертил, но уже другие. А однажды, увидев на столе учебник Андрея по геометрии, осторожно раскрыл его. Полистал, что-то почитал, хмуря лоб и как будто что-то вспоминая. Потом усмехнулся, захлопнул обложку, подержал ещё секунду книжку в руках и положил, вернеё, бросил обратно на стол. Молча развернулся и вышел.
Странностей в нём с каждым днём открывалось всё больше. Андрей замечал, что старик никогда не смотрит на людей. Если на горизонте появлялся редкий местный житель, дед просто отводил глаза или отворачивался. А иногда, проходя мимо гуляющих влюбленных парочек, даже зажмуривался. — Я не люблю людей, Андрюша, — тихо, но отчётливо сказал он однажды, глядя на кружащих над водой чаек. — Люди — это шум. Искривление природы. А вот животные и море — это ровная чистая линия. Как твоя геометрия. Они настоящие.
Потом Андрей стал замечать вещи посерьёзнее. По ночам из комнаты старика доносился странный стрёкот: Евгений Георгиевич сидел в темноте и быстро-быстро стучал пальцами по подоконнику, выстукивая какой-то рваный ритм.
А один раз Андрей зашёл в гостевую половину, чтобы подбросить дров в печь, и замер. Старик стоял посреди комнаты, держал в руках раскрытый зонтик — хотя на улице была ночь — и увлечённо разговаривал с углом. Увидев Андрея, он сразу замолчал. Сложил зонтик и медленно сел на кровать. Пока Андрей подбросывал дрова старик посмотрел на часы, достал таблетницу из кармана и проглотил, даже не запив, какие-то двухцветные пилюли.
Андрей наконец догадался. Старик просто был ненормальным.
Он на самом деле был обычным помешанным стариком. Не буйным, а тихим, глубоко ушедшим в свой собственный, искривлённый мир. Но, как ни странно, рядом с этим безумным человеком Андрей впервые за долгое время почувствовал себя в безопасности. Сумасшедший дед казался ему куда более нормальным и человечным, чем правильные, расчётливые и скупые Ольга с Борисом или воспитатели из его детдома.
Так незаметно прошли две оплаченные Евгением Георгиевичем недели. На вопрос Бориса, не хочет ли он продлить отдых с хорошей скидкой, старик молча покачал головой: — Нет.
Глава 5. Два чемодана
На другой день, прямо перед самым отъездом, Евгений Георгиевич вдруг заговорщически подмигнул Андрею через свои толстые стёкла и тихо сказал, что оставил для него на прощание сюрприз.
Рано-рано утром за ним приехало такси. Дед погрузился в машину в своём длинном пальто и не попрощавшись с хозяевами, уехал. Как только за воротами стих шум мотора, Андрей бросился в его бывшую комнату.
На полу он увидел два огромных, совершенно новых чемодана из плотного дорогого пластика. Старик купил их буквально вчера — специально ради этого нанимал такси и ездил куда-то в город. Оба чемодана были крепко заперты на кодовые замки, а сверху на них лежал белый почтовый конверт.
Андрей, волнуясь, разорвал бумагу.
В письме корявым, прыгающим почерком старика было написано длинное письмо:
«Дорогой Андрюша.
Пишу тебе и сам не понимаю, как это делается. Я за свою длинную, пустую, перекошенную жизнь почти никогда никому не писал настоящих писем. Документы писал. Заявления писал. Объяснительные писал. Глупые записки тоже писал. А настоящее письмо человеку — нет. Наверное, потому что людей в друзьях у меня почти не было. Наверное, только книги. Но книге письмо не напишешь.
Ты не смейся только над моими словами. Руки у меня старые, голова тоже старая, а внутри я всё равно тот самый мальчишка, который сидел когда-то на железной кровати в детдоме и ждал, что кто-нибудь войдёт в дверь и скажет: «Ну всё, парень, хватит. Теперь ты наш. Теперь тебе больше не надо терпеть». Но в двери заходили другие люди. Плохие. Похожие на твоих Бориса с Ольгой. И даже хуже. И мне приходилось терпеть.
Я думал ещё чуть-чуть. Ещё год. Ещё месяц. Ещё один день. И вот я дотерпел до старости, а того дня, ради которого терпел, так и не дождался.
Когда я увидел тебя, я сначала разозлился. Не на тебя. На себя. Потому что ты оказался тем мальчишкой, которого я давно в себе закопал. Ты ходишь, молчишь, улыбаешься, делаешь вид, что всё нормально, а глаза у тебя всё равно кричат. Я эти глаза знаю. С такими глазами не рождаются. Такие глаза людям делают другие люди.
Ты рассказал мне про сестру. Про Юльку. Про Америку. Про бассейн размером с двор. И я понял, что ты хороший. Не потому, что не злишься. Ты злишься, конечно. И правильно делаешь. А потому, что ты умеешь радоваться за другого, когда самому плохо. Это большая редкость, Андрюша. Большая. Люди обычно так не умеют.
Я не буду тебе врать: я не добрый дедушка из книжки. Я сломанный человек. Во мне много плохого, и от этого плохого уже никуда не деться. Но я хочу, чтобы хотя бы один мой поступок в этой жизни был не кривой, и не бесполезный. Пусть он будет для тебя.
Эти чемоданы — как бы подарок. Я иногда мечтал о таком подарке в своём несчастном детдомовском детстве. Поэтому это я дарю и тебе, и самому себе — тому, в прошлом. Не открывай их сегодня. Не потому, что там волшебство. Волшебства нет. Просто подарок не получится, если ты его откроешь раньше. А завтра утром я пришлю тебе смс с кодами от замков. Тогда откроешь.
Не пытайся открыть раньше. Не ломай замки. Не зови Ольгу. Не зови Бориса. Не показывай никому. И особенно не возвращайся туда, где тебя уже ждут как добычу. И ещё.
Ты не обязан становиться мной. Слышишь? Не обязан. Вот это самое главное. Я дарю тебе справедливость.
Завтра утром придёт код. Потерпи ещё один день.
Твой друг.
Тот, которого ты знал как Евгения Георгиевича».
Газета «Балтийские ведомости»
Страшная находка в гостевом доме
Жуткая трагедия разыгралась в одном из частных гостевых домов. Семейная пара была найдена задохнувшейся в двух вещёвых чемоданах. Предварительно люди были усыплены сильным снотворным. Страшную находку слишком поздно обнаружил приёмный сын этой пары. Подросток под впечатлением трагедии оставил записку и скрылся. В интересах следствия детали жуткого преступления пока не раскрываются.
Из официальной сводки УМВД по Калининградской области от 14.11.2015 г.
«Внимание, розыск! Правоохранительными органами устанавливается местонахождение неизвестного мужчины, предположительно 65-70 лет. Рост 185-190 см. Худощавого телосложения. Одет в серое демисезонное пальто. Тёмные брюки и шляпу. Носит очки с толстыми линзами. Данный гражданин проживал в указанном гостевом доме по поддельным документам на имя Кострова Евгения Георгиевича. Следствие не исключает, что действует опасный серийный убийца с явными психическими отклонениями.
Также полицией и волонтёрами разыскивается несовершеннолетний воспитанник убитой приёмной семьи, Андрей К., окончивший седьмой класс. Именно подросток обнаружил чемоданы на следующий день после отъезда постояльца, когда получил на свой мобильный телефон смс-сообщение от убийцы с кодами от замков. Предположительно потерпевшие погибли от удушья в течение первых суток.
Перед исчезновением несовершеннолетний оставил в доме записку с подробными объяснениями и оригинал прощального письма от Кострова. В своей записке Андрей указал, что в детский дом возвращаться категорически отказывается, после чего скрылся в неизвестном направлении. Всех, кто владеет информацией о местонахождении подростка или подозреваемого, просят незамедлительно обратиться в полицию».
ОТ АВТОРА:
Если вы дочитали до финала — спасибо. История тяжёлая, но для меня важная. Буду очень благодарен, если вы добавите произведение в библиотеку, поставите лайк и напишете хотя бы несколько слов в отзыве: какой момент зацепил, поверили ли Андрею, что почувствовали в финале. Для автора такие отклики — не формальность. Они помогают книге жить на площадке, находить новых читателей и получать шанс на коммерческий статус.