Оконфузился

Однажды знакомый повёл меня выступить в клуб литературной самодеятельности, который называется "Музы и конфузы". Он существует в Санкт-Петербурге при каком-то периодическом литературном альманахе.

"А что?" - подумал я.

С детства я пописывал стихи, но особенно меня прорвало на старости лет после того, как меня кинула бывшая жена. Переживания вызвали у меня небывалый прилив вдохновения.

Правда, я стал страшно переживать: одно дело изливать свою душу на бумаге, почти инкогнито, другое дело выступить с душой на распашку перед чужими людьми.

Первый и последний раз я выступал со сцены со своими стихами в выпускном классе средней школы, и это событие запомнилось мне состоянием полной прострации, в котором я находился.

Мы со знакомым пришли в редакцию альманаха, помещавшуюся в квартире старого петербургского фонда. Большая комната в ней исполняла роль зала и была уставлена потрёпанными деревянными стульями. Оба со страху забились в самый угол на последнем ряду, но выступать перед этим записались.

Народу пришло много, и все наши ровесники. Началась в хорошем смысле слова свистопляска, потому что люди здесь были в основном свои. Они и стихи перед залом читали, и рассказы, и песни под пианино пели, и хохотали от души. Похоже было, что авторы здесь выступают годами одни и те же, конкурируя за право опубликоваться в альманахе и получить гонорар.

Конечно, создалось впечатление, что свои юморески выступающие сочинили ещё в советское время. Но я обратил внимание на две острые строки, прозвучавшие вполне современно:

"А будешь работать на дядю -
Не хватит денег на тётю!"

"Наши люди", - решил я.

Я и мой знакомый в клубе "Музы и конфузы" были новичками, поэтому нас вызвали выступать под самый конец вечера, когда все, похоже, устали веселиться, мы же точно устали ждать. Мой провожатый прочитал свои стихи по бумажке, ему вежливо похлопали.

Настал мой черёд.

- Саша Герцен, - объявил сидящий на председательском месте ведущий, уважаемый главный редактор альманаха.

С красной от волнения физиономией я вышел перед публикой.

В зале засмеялись:

- Вы его родственник?

- Отец, - мог бы ответить я.
И добавил бы, что поскольку улицу Герцена в Питере переименовали в Большую Морскую, то и мне впору переименоваться на Большой Морской.

Но волнение помешало мне позабавить слушателей. Я посчитал, что за меня это сделают мои стихи.

- "Гадина", - объявил я название первого стихотворения.

Не успел я закончить, как вдруг со своего стула поднялась возмущённая дама и грозно произнесла:

- Вы отдаёте себе отчёт, что в зале находятся женщины?!

Я огляделся и увидел, что женщин действительно в зале большинство.

Наступила зловещая тишина. Я вспомнил, что, когда я читал "Гадину", некоторые даже смеялись. Думаю, теперь они пожалели об этом.

А я-то думал, что сочиняю смешные стихи! Какое заблуждение...

Я растерялся. Тем не менее, надеясь задобрить слушательниц, я любезно огласил название своего следующего стихотворения, звучащее самым миролюбивым образом: "Голубка". Голубка после гадины - что может быть лучше?

Вопреки моему ожиданию,"Голубку", вызвавшую столько восторгов на моей странице в фейсбуке, зал выслушал в гробовом молчании. Странно, что после этого стихотворения никто из мужчин не встал и, помня, что в СССР секса не было (точнее, запрещено было о нём говорить) не кинулся бить мне морду.

Сдуру я захотел прочитать третье стихотворение ("Бестия"), но благоразумный ведущий сказал:

- Достаточно.

Я вернулся на своё место, и мы со знакомым, который тоже был уязвлён равнодушием публики к своим стихам, посовещавшись, покинули зал клуба "Музы и конфузы".

Так моё второе публичное выступление стало последним. И со знакомым я с того дня перестал общаться: надо же было мне так подгадить...