А мимо проходили пароходы

         Толкашки мерно отстукивали ритм. Он дополнялся визгливым скрипом шарикоподшипниковых колёс деревянного короба, в котором сидел человек. Точнее сказать, то, что оставила война от некогда весёлого, бравого матроса и корабельного запевалы Василия.

        Он свернул с улицы за угол в арку и, въехав во двор своего дома, затормозил.

— Ити-и-и, — протянул он. Снял из-за спины баян и поставил перед собой на щербатую землю. — Вот и приплыли мы с тобой, Марусечка, до своего берега. Да куда ж нам швартоваться-то?

       Двор, родной двор, где прошло детство и юность бывшего моряка, совсем не походил на тот, оставшийся в его памяти и чей образ всплывал у него в бредовых видениях во время долгих скитаний по госпиталям. Той части дома, где на втором этаже он родился и жил с матерью и младшей сестрой, не было. Коряво обрубленная стена их четырехэтажки смотрела дырявыми отверстиями в заваленный обломками двор.
Василий совсем ничего не знал о судьбе оставшихся в блокадном Ленинграде родных. Поначалу не было связи, а после… Четыре года перевозили его из госпиталя в госпиталь. Операции одна за другой, тяжёлое и долгое восстановление мучили вопросом: «Кому он теперь такой нужен, обрубок? И как жить?» Когда спрашивали о родных, то отвечал, что нет у него никого. Не мог он в таком виде показаться…
В последнем госпитале сердобольная пожилая нянечка Серафима Петровна уговорила Василия написать в Ленинград на домашний адрес и попытаться узнать о своих. Она выбила у руководства госпиталя для него каталку и помогла освоиться с ней. Когда ответа от родных не поступило, она всё же умолила его ехать домой.

— Ты пойми, милок, — приговаривала она, смазывая его культи облепиховым маслом, — если б мой Петенька остался жив, пусть без ног, без рук, но жив, я б его, родненького, всё равно любила и лелеяла. Поймите же вы, что бабья доля плакать в подушку от одиночества – самая горькая доля. Нет вины вашей, что судьба с вами жестоко обошлась. Всё война проклятая. И без того горько, а вы по домам идти не хотите. Я временами думаю: «А если и мой Петя также где-то жизнь свою проклинает, а в списки погибших его по ошибке внесли…»

        Она плакала и, вытирая невысыхающие ручьи тыльной стороной ладони с пальцами, разбарабаненными от стирки в холодной воде, продолжала:

— Может где встретить придётся тебе, милок, мужа моего Петра Алексеевича Бударина, уж ты передай ему – ждёт его жена Фима. Любого ждёт. Только бы живой был.

        Серафима Петровна и провожала его на вокзале, когда после выписки из госпиталя, Василий Иванович решился вернуться в родной Ленинград. Донесла до вагона потрёпанный баян, попавший к обезноженному моряку от умершего в госпитале танкиста, который он ласково называл «моя Марусечка». Серафима попросила написать ей, сообщить, как он устроится, и на прощанье уговорила спеть полюбившуюся ей новую песню «Лизавета».

        Василий, растянув меха, запел своим сочным голосом на весь переполненный вагон: «Ты ждёшь, Лизавета, от друга привета…» А Серафима Петровна расцеловала моряка и, не в силах сдержать громкие рыдания, опустив голову, пошла по вагону…


       … Василий поднял с земли баян, накинул ремни на плечи и, глядя на зияющие дыры своего дома, опять запел… 

        На звуки музыки открылось окно на первом этаже и, выглянувший мужчина крикнул:

— Привет, служивый! Местный что ли?

        Баянист свернул меха и вытер липкие слёзы, размазывая их по запылённому лицу, ответил:

— Был когда-то…

       Мужчина закрыл окно и вышел на улицу. Подошёл к Василию и представился:

— Николай Забошкин. Мы тут второй год живём. Из старых-то жильцов никого в живых не осталось, вот нас и расселили по уцелевшим квартирам. А ты из какой?

— Из пятой, — ответил моряк, снимая с головы бескозырку.

— Понятно… Нет. Твоих – точно никого нет. Тут, видать бомбой попали, так с первой по двадцать вторую ничего не осталось. Одни руины… Может, и от голоду умерли… А может – выехали? Не узнавал?

— Да я писал…только ответа не дождался. Приехал, а тут…

— Знаешь, друг, тебе в домоуправление надо. Может там знают, да и с жильём решать. Жить-то тебе и без того не сладко.

— Схожу. Я недавно приехал. Сам-то где служил?

— 3-й украинский. Артиллерия. До Вены дошёл.

— А-а-а, — протянул Василий, — боги войны… Ясно. А меня в июне сорок четвертого во время Тулоксинской ранило. Да вот…сам видишь, вышвырнуло за борт жизни…

— Держись, морячок. Главное – живы. И победили. Война – большое слово. Страшное. Прошли же. Теперь в мирное время не озвереть бы…

— Прощай, Николай! — Сказал и, перекинув за спину баян, застучал своими толкашками-утюгами Василий.


       Почти четыре года стук колес седушки Василия и голос его баяна звучали по улицам и переулкам Ленинграда. От одного загульного шалмана к другому, от одной питейной точки до другой забегаловки. Все знали весёлого баяниста Васю-моряка, который в любой компании становился центром внимания и душой хора подвыпивших завсегдатаев.

       Катилась жизнь Василия, как тележка … под откос… Но однажды…

       Площадь у Речного вокзала оказалась заполненной разноликой толпой. У многих на груди блестели медали и ордена. Все пришли проводить Ваську-моряка. По ходатайству собесовских работников, чтобы улучшить его житьё, которое он влачил в своей каюте – под лестницей старого дома на Ждановской набережной, ему выбили место в доме инвалидов.

      Толпа радостно гудела. Иногда, правда, раздавались всхлипывания, похожие на скулёж брошенного щенка, но чаще то там, то здесь затягивались песни, которые любил Василий. А он, в чистом бушлате со своей вечной бескозыркой и сияющей улыбкой пробирался по толпе и прощался. У него торжественно попросили оставить «Марусю» в Ленинграде на память, а взамен многочисленные подруги подарили новенький баян с памятной гравировкой.

      Когда пароход отчалил от пристани, то над Невой звучал звонкий голос Василия и новой «Маруси», а по берегу долго бежала толпа и пела: «В далёкий край товарищ улетает…»


       Далёким краем оказалось Пошехонье, где некогда в шестнадцатом веке основали женский монастырь, на берегу реки Шехони-Шексне, близ горы Мауры. Место, где менялись судьбы людские. И больше в тёмную сторону. Недобрая слава шлейфом тянулась за этим местом. «Чёрная гора» – одним словом…

       Да только с приездом Васи-моряка стал чаще луч солнца пробиваться к монастырским кельям, где оборудовали палаты для искалеченных войной солдат. Быстро освоился на пошехонской земле баянист. И видя горе людское, которое куда больше его оказалось (были там калеки, что и без ног и без рук остались), стал он тогда быстрее стучать своими толкашками, уговаривая отчаявшихся людей спеть вместе с ним.

      Закатывался в большую палату, где лежали прикованные к кроватям тела живых-неживых людей, и весело кричал, растянув меха новенькой Маруси.

— Полундра! А ну, помогай! — и лежачие фронтовики начинали подпевать, забываясь в песне.

       Санитарки приходили послушать набирающий мощь мужской хор. Не в силах сдержать льющихся слёз, убегали, но опять и опять возвращались.

       Так в репетициях прошла первая зима в монастыре-интернате. А с тёплыми майскими днями, стали выносить завёрнутых в одеяла хористов и раскладывать их на мягкой береговой траве. Рядом стучал своими толкашками неугомонный Вася и, как заправский дирижёр, командовал:

— Так… Пузырька выше всех кладите! Стой! Стой! Куда, Петровна, ты Сабира понесла? Его надо ниже. Он басы у нас. Степановна!— спрашивал он у очередной санитарки. — Кто там у тебя? Ираклий? Давай его сюда, к баритонам.

       Потом брал в руки «свою Марусечку» и звонко командовал:

— Полундра! За-пе-вай!

       И Пузырёк начинал петь, а стройный хор мужских голосов подхватывал песню, которая лилась в синем майском небе, отражаясь в серо-бурой воде Шексны.

       Тёплые лучи отогревали запёкшиеся души бывших солдат, прошедших страшное горнило и у которых кроме голоса, ничего не осталось – всё забрала война. Между ними ходили санитарки и отгоняли от певцов надоедливых комаров и мух.


      А мимо… проходили пароходы… Проплывала мирная жизнь пассажиров… изумлённых мощью мужского хора, который они пытались разглядеть, не понимая, откуда идёт эта сила…


                … А это земля русская голосом всех фронтовиков пела…

                4 января 2026 года