Праздник Ивана Купала

Лето перевалило через свою макушку — июль неспешно вступал в свои права, и воздух уже нёс в себе лёгкое предчувствие скорого поворота к осени. Всё чаще по утрам стелился туман, трава щедро покрывалась росой, и на её листьях и стеблях висели тяжёлые капли. Солнце поднималось и играло лучами в россыпях росы, превращая их в гроздья бриллиантов чистой воды. От этой красоты невозможно было оторвать глаз.
В Яловке праздник Ивана Купалы начинали отмечать по народному календарю 7 июля (24 июня по старому стилю), ко дню Рождества Иоанна Предтечи, с которым слился древний купальский цикл. Купальская ночь у селян, как и у других славян, считалась самой «сильной»: верили, что в это время вода, огонь и травы обретают особую силу, а нечисть становится особенно активной. Поэтому венки пускали по воде, костры разжигали и прыгали через них — преимущественно в тёмное время суток. Ранним утром важной частью обряда был сбор трав и умывание росой до восхода солнца: считалось, что именно тогда растения и роса имеют максимальную целебную силу.
На диалекте это время обрисовывали живыми приметами — не по календарю судили, а по ходу солнца да по деревенским делам. В Яловке по таким приметам и узнавали, что лето сдаёт свои права.
Как только солнце зашло за горизонт, небо окрасилось в оранжевый цвет, будто кто-то пролил по краю неба мёд да разровнял ладонью. Воздух стал плотным и тягучим, пропитался запахом скошенной травы, дыма из печных труб и горьковатой полыни. Село замерло в ожидании особого затишья, когда слышно, как где-то скрипнула калитка, как перекликнулись голоса. И нарядные селяне собирались у берега реки Будянки. Вдруг набежал свежий ветер, поиграл верхушками черета*, пробуя свои силы, чтобы раздуть костёр.
Старуха Евдокия стояла на пороге своей хаты, щурясь туда, где небо ещё держало отсвет дня.
— Ну вот, солнце село, — тихо сказала она.
— Пора, девки, венки доплетать. Скоро тень от избы ляжет на колодец, надо костёр запалить. А то петухи скоро запоют, и сила ночи уйдёт.
Девушки подхватились, пряча улыбки и переглядываясь. В руках у них были венки, в которые вплетены ромашка, зверобой, да ещё та самая рута, что, по поверью, от дурного глаза бережёт.
— А я ещё папоротник хотела поискать… цветок папоротника, — шепнула младшая, Мария, поглядывая в сторону леса.
— Папоротник-то в полночь цветёт, — строго, но не сердито поправила Евдокия.
— А пока у нас другое дело: чтоб огонь был живой, не спичкой зажжённый, а кресалом, как от дедов повелось. Тогда он нечисть отгонит и счастье в дом приведёт.
С берега уже доносился смех и звонкие голоса: парни таскали сухие ветки, складывали их горкой, а самый ловкий уже прилаживал камни кресала, добывая искры для огня. В воздухе витало предвкушение тайны. Сама ночь становилась гуще и темнее, собирая в себе всё, что откроет тем, кто не побоится шагнуть через костёр, пустить венок по воде и прислушаться к шёпоту трав.
Местные приметы чётко задавали ритм купальской ночи. «Як солнце сядя, значит, пора венки доплетать да к берегу Будянки собираться». С этого момента и начиналась настоящая купальская пора. «До первых петухов» — так обозначали срок, когда надо успеть сделать все дела обряда: через костёр попрыгать, венки по воде пустить, от нечистой силы оберег сотворить. Считалось, что петушиный крик разгоняет тёмное, и после него сила ночи уходит. А «пока роса не сошла» — это про утро седьмого, когда выходили в поле и в лес до света, пока трава ещё в бриллиантах, и собирали травы «на весь год». Если роса уже высохла, значит, время упущено, целебная сила травы ушла.
Старики щурились на рассвет и тихо кивали:
— Пора собирать да беречь то, что ночь и утро подарили.