Ленинский призыв

романтическая комедия






действующие лица:

НАДЕЖДА Крупская, 43 года +
ВЛАДИМИР Ульянов (Ленин), 42 года +
ИНЕССА Арманд, 38 лет +












СЦЕНА 1. 1912 год. Краков. Осень. День. Квартира. В спальне Владимир и Инесса.

ВЛАДИМИР. Надежда умирает последней, ещё есть время, деньги будут. Не знаю, найдутся ли, упадут ли, всплывут или воплотятся, но если мы посвятили жизнь правильному делу, обстоятельства непременно сложатся в его пользу, в нашу.
ИНЕССА. Мне порой хочется, чтобы ты называл меня моим первым именем.
ВЛАДИМИР. Элизабет…
ИНЕССА. По-русски приятнее: Лиза… (Напевает.) Лиза, Лиза, Лизавета, Что ж не шлешь ты мне привета, Что ж ты дроле не поёшь, Аль твой голос не пригож?»
ВЛАДИМИР. Обожаю тебя, Лизанька. Но в нашем доме уже есть Лиза, замечательная Надюшина мама, она отчасти и мне мама. Я её очень люблю и уважаю.
ИНЕССА. Никогда, никогда мне не было так волшебно, как с тобой, Володя. А как я тебя боялась поначалу. Буквально вжималась в стену, в кресло, в пустое пространство…
ВЛАДИМИР. В целях установления единства одиннадцати организаций российской социал-демократической партии всех направлений необходимо дать бой ликвидаторам и их союзникам на международной объединительной конференции в Брюсселе. Крайне важно основной доклад прочитать с толком. Для чего необходим прекрасный французский. Прекрасный! Кроме тебя, никого нет. Изо всех сил прошу согласиться хотя бы для прочтения доклада. Старших детей легко можно на три дня оставить, младшего Андрюшу возьми с собой. Ты знаешь, по тактическим соображениям я в Брюссель не поеду. Все очень будут злиться, захотят отомстить тебе. Но я уверен, что ты покажешь свои коготки. Заранее восторгаюсь, как они нарвутся, публично встретив спокойный и немного презрительный твой ответ… А мне хотелось бы поцеловать тебя тысячу раз. Я вполне уверен, что ты одержишь победу. Я забыл о денежном вопросе. Оплатим письма, телеграммы, пожалуйста, телеграфируй чаще, и гостиницу, и железнодорожные расходы, и т. д. Помни об этом. Желаю здоровья, спокойствия. Искренне твой Владимир Ильич.
ИНЕССА. Вова, ау, ты где, я здесь.
ВЛАДИМИР. Ёлки-палки, зарапортовался. Прости, солнышко, мысленно уже пишу тебе письмо в Россию. Ведь ты поедешь проведать детей?
ИНЕССА. Непременно. Весь в работе, а я ещё тут, в Кракове.
ВЛАДИМИР.  Дай-дай, зацелую прощение, выцелую… родинка моя, ещё, ещё моя… вся моя. Подозреваю, нет глупее старого плешивого мужичка в объятиях роскошной девушки.
ИНЕССА. Не смеши, не смей отравлять упоение тобою, всё удовольствие от тебя калечишь, помолчи… И ты не старик, и я, на минутку, мать пятерых детей, и твоя лысина – просто прелесть, что такое, если бы её не было, её следовало бы выбрить, тебе в ней идёт.
ВЛАДИМИР. Молчу, молчу… ты чудо! Кудесница…
ИНЕССА. Вова, ты знаешь, без папироски я могу сойти с ума и разнести все интерьеры в округе.
ВЛАДИМИР. А какая папироска без чашки кофе… француженка ты моя французище… Я хотел бы подружиться с твоими детьми. Очень.
ИНЕССА. Тебе сварить кофе?
ВЛАДИМИР. Сейчас пива бы! Пивка-пивасика.
ИНЕССА. Меня распирает страстное желание угодить тебе, сделать нечто невероятное… Хочешь, сбегаю за пивом?
ВЛАДИМИР. Нет-нет, Надюша не долюбливает запаха солода и чует его тут же, тем более в доме, категорически нет.
ИНЕССА. А запах табака принимает, что лично меня радует и намного важнее кружки пива. Её мама дымит как паровоз, по сравнению с ней, я в жизни не сделала ни одной затяжки и не выпустила в атмосферу ни клубочка дыма. Правильная женщина Елизавета Васильевна, недаром тёзка.
ВЛАДИМИР. Всё же порою я согласен с тобой, что жизнь без брачных уз очень даже привлекательна. Помню, после женитьбы в Шушенском, когда, как говорят уголовники, я отмотал свой срок ссылки, я отвёз Надю в Уфимскую губернию, где ей ещё предстояло отбыть присужденный ей срок до конца, а сам укатил за границу. Супруга, по окончании ссылки, выехала из России ко мне, а меня нет.
ИНЕССА. Постой-постой, она преодолела бюрократию, расстояние, чтобы приехать к тебе в сибирскую ссылку, ты же, не успев освободиться, отвёз её в глушь отбывать свою в одиночестве, а сам - в Европу?
ВЛАДИМИР. Работа важнее личного.
ИНЕССА. Вова, ты её не любишь.
ВЛАДИМИР. Инесса, не заблуждайся, помни, с кем разговариваешь.
ИНЕССА. С любимым мужчиной, с единственным.
ВЛАДИМИР. Единственным? Ой ли, не тебе говорить.
ИНЕССА. Что было, ты обещал, то быльём поросло. В конце концов, ты видишь здесь ещё что-то мужское, кроме тебя? Не сердись, радость моя, не нервничай, не психуй. Ты мой, я твоя, мы друг у друга.
ВЛАДИМИР. Да, ты права, да, прости, меня заносит, ты знаешь. Ты моя, я твой, мы друг у друга…
ИНЕССА. Так что там, что дальше было?
ВЛАДИМИР. Где?
ИНЕССА. Ну, что-то в связи с твоим заветным пивом.
ВЛАДИМИР. А, ну, да. Надюша думала, что я в Праге, но там меня и след постыл. Впрочем, Европа не Россия, найти законного супруга не проблема, и она застала меня в Мюнхене, в меблированных комнатах, что сдавались при архиотличной пивной. А знаешь, милая, какая была её первая фраза после долгих месяцев разлуки?

Входит Надежда.

НАДЕЖДА. Фу, чёрт, что ж ты не написал, где тебя найти, - вот, что я сказала.
ИНЕССА. Надежда пришла! Всё, сил нет терпеть, курить охота. Надя, на твою долю кофе варить?
НАДЕЖДА. Нет.
ИНЕССА. А зря. Кофе, папироса, хорошая компания близких товарищей, что ещё надо для нормальной дружбы. Всё-всё-всё, убегаю, бегу, убежала! (Уходит.)
ВЛАДИМИР. Тебя же не должно было быть до вечера…
НАДЕЖДА. Где мама?
ВЛАДИМИР. Отправилась в гости, в деревню Пджёлки, кажется, если верно помню, к закадычной польской подружке…
НАДЕЖДА. Да, к Богумиле Цироцкой. Ясно, ясно. На самом деле я вынуждена была войти, иначе не потревожила бы, хотя и с поезда.
ВЛАДИМИР. Прости, милая, не со зла.
НАДЕЖДА. В прихожей тебя ждёт человек, по всему, посыльный.
ВЛАДИМИР. От кого?
НАДЕЖДА. С чего бы он сказался мне, если пришёл к тебе.
ВЛАДИМИР. Ну, да, ну, да. Навскидку, наш?
НАДЕЖДА. Европеец.
ВЛАДИМИР. Уже иду.
НАДЕЖДА. Он битый час стоял на улице перед дверьми, стучал в дверь. Соседи откликнулись, сказали, что хозяева дома, мол, им их, то есть вас, якобы слышно.
ВЛАДИМИР. Надюша, прошу тебя не принимать скороспелых решений,

НАДЕЖДА. Как долго мама собралась гостить у Богущи?
ВЛАДИМИР. Умоляю, после объяснимся.
НАДЕЖДА. Я спросила.
ВЛАДИМИР. Докладываю. Бесценная и обожаемая тёща, она же мама единственной на свете моей супруги, вот уже три дня, как отъехала, обещала приехать по прошествии двух недель, не ранее, ежели что, сообщит телеграфом.
НАДЕЖДА. Обещала?
ВЛАДИМИР. Не цепляйся к словам.
НАДЕЖДА. Приведи себя в порядок. Скажи Инне, чтобы прибралась и не носилась по квартире простоволосой.
ВЛАДИМИР. Мы поговорим и обязательно сделаем верный вывод, не дураки же мы. Правда?
НАДЕЖДА. Они пересеклись – мама с ней?
ВЛАДИМИР. Да. Но, поверь…
НАДЕЖДА. …пересеклись в пристойной ситуации, ты это хотел сказать. Надеюсь. Я приму ванну, потом буду в кабинете составлять отчёт о командировке.
ВЛАДИМИР. Отложи отчёт, не к спеху.
НАДЕЖДА. К вечеру сформулирую моё решение относительно постельных и прочих атрибутов нашей с тобой семьи.
ВЛАДИМИР. Надюша, я же попросил не суетиться…
НАДЕЖДА. Нет-нет, строгая финансовая отчётность нам необходима не меньше соблюдения партийной дисциплины.
ВЛАДИМИР. Извини за пошлую шутку, но жена цезаря вне подозрений.
НАДЕЖДА. Ты сначала сделайся цезарем.
ВЛАДИМИР. Появились сомнения?
НАДЕЖДА. Любовь, даже самая сказочная, не отменяет повседневного труда и уж, во всяком случае, опасна для реальности, в которой мы с тобой живём уже не первое десятилетие.
ВЛАДИМИР. Может быть, не стоит поучать меня, Надежда?
НАДЕЖДА. Я не поучаю, я предостерегаю вас двоих от полётов в облаках. Нам с тобой ходить-то скоро будет не в чем, бедность, конечно, не порок, но, как выражается народ, большое свинство.
ВЛАДИМИР. Партия для меня всё в моей жизни, на земле и под землёй, в воде и в небе, везде, она превыше всяких чувств и прочих привычек. Убеждён, что этой очевидной банальности мне больше не придётся произносить, тем более по твоему адресу.
НАДЕЖДА. Мы всё хуже и хуже говорим на русском языке, замечаешь?
ВЛАДИМИР. Ну, Польша – часть России, не Швейцария, не Швеция, окончательно не забудем.
НАДЕЖДА. Дело даже не в том, Володя, что ты ещё не цезарь, и даже не в том, что когда ты им станешь, женою могу оказаться не я.
ВЛАДИМИР. Надюша, родненькая моя, ты же знаешь, как ты мне нужна, что меня без тебя много менее, чем… Чёрт, я действительно ловлю себя на мысли, что перевожу мысли на русский.
НАДЕЖДА. Я ведь не просто так торопилась домой как раз сегодня и как раз к этому часу. Ты забыл, что моя проклятая базедова болезнь уничтожает последние крохи чаяния зачать ребёнка.
ВЛАДИМИР. Чёрт побери, овуляция! Прости, забыл. Но я же не знал, что ты сможешь подгадать приезд.
НАДЕЖДА. Володя…
ВЛАДИМИР. Всё одно архивиноват, принимаю упрёк. Прости, меня ждут.
НАДЕЖДА. Не о чем говорить. В постели другая, в прихожей посетитель. Не бери в голову, не задумывайся обо мне, занимайся делами и собственной жизнью.
ВЛАДИМИР. Я сам решаю, чем и когда занимать мне мой ум. Надежда, опомнись и сама спустись на землю, это архиважно для нашего дела. Тебе сорок три, мне сорок два, в нашем возрасте внуков нянчат. Будь мы здоровее здоровых, всё равно уже поздно впервые в жизни становиться родителями. А тут ещё и наши с тобой глобальные болячки двух перманентных каторжников. Предположим, случилось чудо и ты понесла. Вообразим, грянуло ещё большее чудо и ты принесла. Что получим на выходе? Как у Пушкина: «Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка»? Ты – супруга вождя, соратница, друг, сослуживец, ты – это я, я – это ты, это мы, Надежда, соберись, приди в себя и стань в строй.
НАДЕЖДА. Я желаю быть матерью, вопреки всему.
ВЛАДИМИР. Досадная непредвиденная пикантная ситуация выбила тебя из колеи.
НАДЕЖДА. Ничего не выбила. Люди знают и судачат, а я не слепа и не глуха. И вообще, это унизительно чувствовать себя рогоносицей!
ВЛАДИМИР. Чёрт побери, сама невинность, постель её супружескую, видите ли, измяли. А в Шушенском мою супружескую постель ты блюла по чести и совести? Сомневаюсь, чтобы Виктор Курнатовский с сахарного завода побрезговал семейными перинами, к слову, на первом же году супружества. Я не допытывался тогда, не спрашиваю и сегодня, как там у вас было. Просто напоминаю мудрость дедушки Крылова из басни «Зеркало и Обезьяна»: «Чем кумушек считать трудиться, Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?»
НАДЕЖДА. Я не обезьяна!
ВЛАДИМИР. Возьми себя в руки. У нас с тобой уже есть ребёнок - партия. Здоровая, крепкая девчонка. Будет и ещё один, здоровый и прекрасный, и тоже девочка, которую весь мир узнает под именем русская революция. Быть родителями двоих детей планетарного масштаба, двух богинь, разве недостаточно ради оправдания собственно существования нашей с тобой семьи? Это надо просто осознать, проникнуться и честно и прямо глядя судьбе в её строгие придирчивые глаза, признаться: мы с тобой, Надежда, счастливые люди, живущие не зря, архинезря!
НАДЕЖДА. Всё отпущенное нам время, мы сами до последней капли подчинены партийной работе. Мы ограничены. Более того, мы заперты, закупорены. Я как наяву вижу нас в пломбированном вагоне, трясущемся по строго определённой колее, по строго отмеренному маршруту и не выти, не соскочить, и уж совершенно точно не вернуться. Можно только задохнуться, скиснуть, умереть.
ВЛАДИМИР. Я никогда не окажусь в пломбированном вагоне, я в поезде работаю машинистом.
НАДЕЖДА. А я кочегар…
ВЛАДИМИР. Ты помощник машиниста, будь рядом. Пора, человек ждёт. Надежда, пожалуйста, дождись меня. (Уходит.)
НАДЕЖДА. Надежда. Пустая, несбывшаяся, никчёмная…

Входит Инесса.

ИНЕССА. Я дама прагматичная, сварила кофе на троих, в случае чего выпью сама.
НАДЕЖДА. Надеюсь, ты не продефилировала сейчас перед посторонним?
ИНЕССА. Я же не знала, что у нас кто-то есть.
НАДЕЖДА. В спальне не курят.
ИНЕССА. Зевс-Громовержец молнии отметал или оставил на общий сбор всей нашей тройки?
НАДЕЖДА. Хочу с дороги принять ванну.
ИНЕССА. Без возражений, ты первая жена, я подожду.
НАДЕЖДА. Я единственная! Законная.
ИНЕССА. Согласись, теперь нам не жить друг без друга. Ты законная, я любимая, не разорвать же нам вождя напополам, будущее человечества не простит, а партия отомстит, да и что нам делать, с половинками. Надя, ёлки-палки, сдери с себя убогий синий чулок, покажи себя настоящей женщиной, во всей красе, ты же прекрасна, поверь, я знаю толк в людях. Как иначе ты собираешься входить в чертоги будущего? Там не будет брачных уз и тому подобной религиозной ереси…
НАДЕЖДА. Любовь отрицается и отношения между мужчиной и женщиной сводятся к инстинктивной сексуальной потребности, которая должна находить удовлетворение без всяких условностей, так же просто, как утоление жажды, заняться сексом так же просто, как выпить стакан воды. Знаем ваши феминистические теории, слышали, читали. Я сейчас выйду через заднюю дверь, передай Ильичу, чтобы не беспокоился, я устроюсь.
ИНЕССА. Он расстроится! Разве нельзя жить втроём, Надежда? Теперь это сплошь и рядом практикуется среди образованной и творческой интеллигенции…
НАДЕЖДА. Значит, я не творец а, заодно, недостаточно образована. Я не животное, а изо всех теорий меня греет только марксизм, или, если угодно, марксизм-ленинизм. За сим позвольте откланяться и вышвырнуться вон из собственной квартиры. Впрочем, квартира съёмная, паспорт подложный, жизнь наперекосяк. Зато ты сможешь курить, где придётся.
ИНЕССА. Или где приспичит, рядом с моим Вовой.
НАДЕЖДА. Взрослая, а глупая. Повезло твоим детям, что их воспитывает отец, благородный мужчина, а не ошалевшая от похоти безумная фурия, чтоб не сказать профура. Привет. (Уходит.)
ИНЕССА. Гадкая! Гадкая… гадкая. Да что себе-то врать, прекрасная женщина, чудная, настоящая. А только я лучше – прекраснее, чуднее и настоящее! Но гадкая… я… гадкая, гадкая.

Входит Владимир.

ВЛАДИМИР. А вот и средства! Преувесистая, доложу я вам, бандероль. Бандеролище! Надежда никогда не умирает, у неё всегда найдётся, чем откупиться от смерти и потому бессмертна, главное не терять саму надежду. Где Надя?
ИНЕССА. Деньги?
ВЛАДИМИР. И много. Они дадут партийной работе новый импульс. Будь добра, приведи казначея, средства надо оприходовать.
ИНЕССА. От кого же сей дар?
ВЛАДИМИР. Я чего-то не знаю и ты поднялась в партийной иерархии настолько, что можешь приватно требовать от меня отчёт?
ИНЕССА. Ой, ну, что ты раздражаешься на пустом месте.
ВЛАДИМИР. И не следует курить в спальне, я же просил.
ИНЕССА. Ты порой излишне жёсток в личном общении, как только речь заходит о работе. Может, просто не поминать её, тем более в спальне?
ВЛАДИМИР. Я попросил привести казначея.
ИНЕССА. Мне сначала надо принять ванну, я не допила кофе и не докурила папироску.
ВЛАДИМИР. Где Надежда?
ИНЕССА. Успеется, радость моя, сегодня объявляю выходной.
ВЛАДИМИР. Я спросил.
ИНЕССА. Надежда ушла, просила не беспокоиться, куда не знаю. Хорошо, я приведу казначея, но не принять ванну я просто не могу. Подожди часик, мир не рухнет. В конце концов, в ванной докурю и добью кофе. Если одумаешься, твоя бесценная желанная женщина ждёт тебя вся-вся-вся. Не хмурься, ты со мной. Когда улыбаешься, ты так хорош… Где дают такие улыбки, в каком магазине, я купила бы их много-много-много и раздала всем-всем-всем, и не понадобилось бы никаких революций. Я жду. (Уходит.)
ВЛАДИМИР. Архибездарно не иметь непосредственной связи под рукой…

Входит Надежда.

НАДЕЖДА. Володя, я решила не надумывать и не накручивать.
ВЛАДИМИР. Надюша! Ты ангел и как всегда вовремя.
НАДЕЖДА. Просто уйти я не могу, здесь кроме нас живёт и моя мама. Я сегодня же встречусь с хорошей знакомой, она найдёт для вас подходящую квартиру, попрошу с телефоном, как ты мечтаешь.
ВЛАДИМИР. Наденька, квартира не нужна. Хотя вариант нашего с тобой и Елизаветы Васильевны переезда в жильё с телефоном, необходимо рассмотреть повнимательнее. Пожалуйста, сходи за казначеем. Тот человек, которого ты впустила в дом, оказался посыльным, он принёс деньги. Правда, не для партии, а почему-то лично мне. От некоего почитателя, желающего, чтобы Ленин жил в приличных бытовых условиях и ни в чём не нуждался.
НАДЕЖДА. Я сейчас же схожу за казначеем. У тебя немало поклонниц среди богатых женщин.
ВЛАДИМИР. Такова планида лидера политической партии, как-нибудь смирюсь. Но мы с тобой, естественно, направим деньги на партийные нужды. Другое дело, что некоторая сумма нам всё же понадобиться для оплаты медицинского обследования твоего чёртового базеда.
НАДЕЖДА. Не думаю, что хорошо тратить партийные деньги на мои болячки.
ВЛАДИМИР. Не обсуждается. Инесса примет ванну, соберётся и уедет. Вообще уедет из Кракова.
НАДЕЖДА. Не чересчур ли поспешно…
ВЛАДИМИР. Я так решил.
НАДЕЖДА. Да, я вижу.
ВЛАДИМИР. Поспешно случилось с ней, а не с нами. В следующем году нашей семье формально исполнится пятнадцать лет. Целая жизнь. Молодая, крепкая жизнь с видом на прекрасное будущее.
НАДЕЖДА. Не думаю, что ты прав, любовь – не шутка.
ВЛАДИМИР. А я и не шучу. Арманд, в компании с Цеткин и иже с ними, любовь отрицают, как пережиток. А я нет. Я люблю. Я люблю тебя. Давно, взаимно и уверенно. Разве нет?
НАДЕЖДА. Да.
ВЛАДИМИР. Пойду в кабинет, сегодня я немало задолжал революции, надо рассчитываться. Заодно, и деньги положу в сейф.
НАДЕЖДА. Вся бандероль – это деньги!? Так много…
ВЛАДИМИР. Оторопь взяла, когда увидел. Партия отчаянно нуждается в средствах, а они, эти чёртовы деньги, между тем, стоят на улице и стучат в мою дверь, а я, видите ли… вроде, барин изволит расслабиться. А я не барин, я Ленин. Надюша, хорошо бы произвести в спальне генеральную уборку.
НАДЕЖДА. По пути к казначею я зайду за горничной. Сверхурочные её порадуют.
ВЛАДИМИР. А я в кабинет, поработаю. И пусть приберёт не только в спальне, везде. И проветрит. Надежда ты моя… и счастье. (Уходит.)
НАДЕЖДА. Нет, прежде поручение, за горничной зайду на обратном пути.


СЦЕНА 2. 1914 год. Париж. Комната. Инесса с ребёнком.

ИНЕССА (напевает). Спи, младенец мой прекрасный,  Баюшки-баю. Тихо смотрит месяц ясный В колыбель твою. Стану сказывать я сказки, Песенку спою; Ты ж дремли, закрывши глазки, Баюшки-баю. По камням струится Терек, Плещет мутный вал;
Злой чечен ползёт на берег, Точит свой кинжал; Но отец твой старый воин, Закалён в бою:
Спи, малютка, будь спокоен, Баюшки-баю. Сам узнаешь, будет время, Бранное житьё; Смело вденешь ногу в стремя И возьмешь ружьё. Я седельце боевое Шёлком разошью...
Спи, дитя мое родное, Баюшки-баю. Богатырь ты будешь с виду И казак душой. Провожать тебя я выйду - Ты махнёшь рукой... Сколько горьких слёз украдкой Я в ту ночь пролью!.. Спи, мой ангел, тихо, сладко, Баюшки-баю.

Входит Надежда.

НАДЕЖДА Стану я тоской томиться, Безутешно ждать; Стану целый день молиться, По ночам гадать; Стану думать, что скучаешь Ты в чужом краю... Спи ж, пока забот не знаешь, Баюшки-баю.
ИНЕССА и НАДЕЖДА (хором). Дам тебе я на дорогу Образок святой: Ты его, моляся богу, Ставь перед собой; Да готовясь в бой опасный, Помни мать свою... Спи, младенец мой прекрасный, Баюшки-баю.
ИНЕССА. Что-то стряслось с Ильичём!?
НАДЕЖДА. Нет-нет, всё своим чередом. Признаться, я в шоке. Мало, что живёшь в трущобе, так ещё и младенец?
ИНЕССА. Так вышло.
НАДЕЖДА. Я жду.
ИНЕССА. Да, сын наш. В смысле, его.
НАДЕЖДА. Я присяду.
ИНЕССА. Конечно, Надежда Константиновна, угостить вас чаем?
НАДЕЖДА. Думала, меня уже невозможно изумить. Нас уверяли, что Володя не может стать отцом.
ИНЕССА. Я знаю. Но вот.
НАДЕЖДА. Сколько?
ИНЕССА. Год.
НАДЕЖДА. Родить в тридцать девять…
ИНЕССА. Небось, не первенец, теперь хоть ежегодно, до старости.
НАДЕЖДА. Шестой ребёнок… Невероятно! Революционер – мать шестерых детей, и ведь, всем известно, отличная мать.
ИНЕССА. Мне повезло, что моим мужем был Арманд. Его отцовство во сто крат важнее для детей, чем моё материнство, что происходит эдаким пунктиром в их жизни. И всё же я их обожаю, я боюсь за них.
НАДЕЖДА. Инна, ты – грандиозная женщина, я искренне тобой восхищаюсь. И хороша, как всегда, без всяких женских хитростей.
ИНЕССА. Спасибо.
НАДЕЖДА. Я не глазливая, да ты и не боишься ни бога, ни чёрта.
ИНЕССА. Их нет, некого бояться.
НАДЕЖДА. Бога нет, а вот насчёт чёрта утверждать не возьмусь. Малыш здоров?
ИНЕССА. В целом, да. Детские болезни, естественно, приходят, но мы их успешно уходим. Сделать чаю?
НАДЕЖДА. Не хочу ничего, время не терпит. Я в Париже проездом. Вернее, сделала железнодорожный крюк, чтобы повидаться. Повидаться и поговорить. Ты отлично спряталась от посторонних взглядов, чувствуется опытный подпольщик, но я в нашем деле пораньше и опыта побольше, вот и разыскала. Сама кормишь?
ИНЕССА. На кормилицу денег нет. Как, впрочем, и на многое другое. Но это ничего. Сашка молодец, не прихотлив, да и материнского опыта хватает.
НАДЕЖДА. Александр?
ИНЕССА. Мой первый муж, великий человек, - Александр. И старший брат Ильича тоже Александр. Отчество, конечно, Владимирович. Ещё и называть Владимиром было бы некстати, явно отсылало бы к разгадке имени отца, а он у нас слишком крупного калибра, чтобы подвергаться ненужным сплетням.
НАДЕЖДА. И прямой опасности. Личная жизнь вождя всегда уязвимое место в постоянной борьбе, полигон для шантажа. По мысли ты права, ни к чему добавлять слабостей. Володя с ума сойдёт, когда узнает. Даже представить не могу, как он поведёт себя, что предпримет. Постой-ка, разве твоего первенца зовут не Александр?
ИНЕССА. Шурика я записала на фамилию отца. Моего отца, Теодора Стеффена. Он был оперным певцом. Мама была актрисой, Натали Вильд. Из меня артистки не вышло, так, может быть, из Сашенции выйдет? С такой наследственностью да проживая в Париже очень даже возможно…
НАДЕЖДА. Россия вступила в войну с Германией. Ильич полагает, что нарождается новая революционная ситуация в Империи, которую никак нельзя прозевать и упустить, как в пятом году. Он, правда, выразился образнее, сказал, что Россия беременная революцией.
ИНЕССА. Здорово сказано. Как всегда.
НАДЕЖДА. Проблема, дорогая, в том, что Владимир Ильич сдаёт. Незаметно для постороннего взгляда и тем более для него самого, но я-то вижу и знаю. Он стал гаснуть после твоего отъезда. Инесса, Володя тебя любит.
ИНЕССА. Нет, в тебе говорит… ревность, любовь… Не знаю я, что в тебе говорит!
НАДЕЖДА. Тише, сына разбудишь. Володя любит нас обеих. Мы даём ему каждая своё. Что поделать, если ни одна из нас не тянет на полноценный вариант, придётся смириться. Ильич может сломаться, а допустить подобное нельзя. Не для того мы частями сносили своё природное естество на алтарь великого дела, чтобы жертвы оказались напрасны. Тем более в канун решающих событий. Возвращайся.
ИНЕССА. Ты предлагаешь жить втроём?
НАДЕЖДА. Втроём ли, вы ли вдвоём, не важно. Я не женщина в полном смысле этого слова, точнее выразиться неполноценная, больна, бесплодна, некрасива.
ИНЕССА. Неправда!
НАДЕЖДА. Потому легко отодвинусь, если понадобиться, поживу в стороне. Но я член партии и такой же её воин, как он, как ты. Меня тройственное положение уже не бесит. Товарищ Арманд, Инесса, ты должна быть рядом с ним, настолько близко, чтобы он не тлел, но горел, чтобы не тосковал, но трепетал, чтобы не слабел, но крепчал. Возвращайся, очень прошу. Умоляю.
ИНЕССА. Ты можешь задержаться?
НАДЕЖДА. Зачем?
ИНЕССА. Сашка и твой сын, Надюша, тебе будет хорошо с ним… С нами. Хочешь, погладь его.
НАДЕЖДА. Я с улицы, нет. А так хочется. Я понимаю, если бы ты пела родные французские песни ребёнку, да ещё живя в Париже. Но русская колыбельная – это жёстко, да ещё Лермонтов!
ИНЕССА. Сын русских родителей должен быть русским.
НАДЕЖДА. Да уж, особенно ты. Хотя все мы в нашей партии русские, пробу ставить негде. Но по сути верно, слово «русский», строго говоря, всё же прилагательное.
ИНЕССА. Причём, прилагательное в данном случае перевешивает любое существительное. Так я утверждаю, русская француженка.
НАДЕЖДА. Хотя колыбельную можно было бы выбрать и полегче.
ИНЕССА. Жёсткость – не дворянская блажь и не интеллигентское жеманство, а реальная народная традиция. Я ведь занималась русским фольклором…
НАДЕЖДА. Знаю, и это архиважно. Профессиональный революционер обязан быть не просто грамотным, но максимально образованным человеком, партийная работа – это вам не бомбами швыряться.
ИНЕССА. Конечно, мы разрушаем не ради руин, а ради строительства нового общества, нового мира. Так вот, в основе колыбельной поэзии лежит первобытный рационализм, а некоторые песни содержат непосредственное пожелание смерти ребёнку.
НАДЕЖДА. Вот как?
ИНЕССА. Есть несколько мотивировок. К примеру, Аникин утверждает, что таким образом матери боролись за жизнь и здоровье своих детей, старались как бы обмануть злые силы. А, скажем, Мартынова, ставя под сомнение утверждение, что на Руси не было обычая убивать слабых, увечных и лишних детей, полагает, что именно таким и незаконнорожденным детям матери желали смерти, что продиктованы эти песни были гуманными чувствами, желанием избавить ребенка от мук болезни и голода. Например: «Бай, бай да люли, Хоть сегодня умри. Сколочу тебе гробок Из дубовых досок. Завтра мороз, Снесут на погост. Бабушка-старушка, Отрежь полотенце, Накрыть младенца. Мы поплачем, повоем, В могилу зароем».
НАДЕЖДА. Всё-всё, не сомневаюсь, что ты знаешь, о чём говоришь.
ИНЕССА. Останься, пожалуйста, попереживаем, поразмыслим и примем общее, наше, с тобой, решение.
НАДЕЖДА. Забыла, я же тебе принесла кофе и папиросы.
ИНЕССА. О, нет!? Ты ангел! Ангел! Дай, я тебя расцелую!
НАДЕЖДА. Да, я могу задержаться до завтрашнего, двенадцатичасового поезда. Ну, что замерла? На, целуй.
ИНЕССА. Надежда! В тебе что-то изменилось. Да, глаза же, глаза! Ты сделала операцию?
НАДЕЖДА. Ильич уговорил. Дело было совсем швах. Но он настоял, списался с настоящим светилом, с профессором Кохером.
ИНЕССА. Я знаю, он лучший. Ему в девятом году премию дали от Альфреда Нобеля. Помнишь изобретателя динамита?
НАДЕЖДА. Знать знаю, но не знакомы.
ИНЕССА. А мы приятельствовали в Петербурге. Так вот, он премию учредил для учёных, престижная. Оттуда я и узнала о твоём Кохере, из списка лауреатов. Стараюсь следить за знакомыми, мало ли. Но он, чёрт побери, архидорогой…
НАДЕЖДА. Володя оставил некоторую сумму от тех денег, что тогда неизвестный даритель прислал с посыльным. В тот день, когда ты ушла.
ИНЕССА. Я не уходила, меня выгнали, вышвырнули!
НАДЕЖДА. Ты в амурах человек опытный, должно быть не впервой.
ИНЕССА. Нет, такой резкости и грубости я прежде не переживала, а я ведь не девка из подворотни.
НАДЕЖДА. Пережила же.
ИНЕССА. Конечно, я не раба любви, я за свободную любовь, точнее, за свободу этого чувства. Для меня любовь – это свобода выбора партнера, пусть будут моногамные отношения, но они должны быть свободны от религиозных и социальных предубеждений и лицемерия. Партнёры – равные люди, чей союз основан на любви, а не на контракте. Ильич же поступил со мной, как патриархальный супруг.
НАДЕЖДА. Инна…
ИНЕССА. Никогда не забуду поразившую меня фразу из Толстовского "Войны и мир". Меня просто шокировала перемена Наташей Ростовой после того, как она вышла замуж за Пьера, и вот у автора написано: Наташа превратилась в "самку". Так вот, я никогда не была самкой и ни за что ей не стану, я – не скот рядом с мужчиной-человеком, я сама есть человек.
НАДЕЖДА. «Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно. Я знаю, я чувствую, никогда ты сюда не приедешь. Глядя на хорошо знакомые места, я ясно сознавала, как никогда раньше, какое большое место ты занимал в моей жизни, что почти вся деятельность здесь, в Париже, была тысячью нитей связана с мыслью о тебе. Я тогда совсем не была влюблена в тебя, но и тогда тебя очень любила. Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, и только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью – и это никому бы не могло причинить боль. Зачем было меня этого лишать? Ты спрашиваешь, сержусь ли я за то, что ты провел расставание? Нет. Я думаю, что ты это сделал не ради себя… Крепко тебя целую. Твоя Арманд». Просто, случайно наткнулась на рабочем столе Ильича на твоё письмо.
ИНЕССА. С ума сойти… 
НАДЕЖДА. Почему ты не пишешь о своём ненаглядном феминизме?
ИНЕССА. Я практик, а теоретизирует пусть Саша Коллонтай.
НАДЕЖДА. Ещё один Александр. Александра. Верно. Ты блистательный организатор. Но что-то мне подсказывает, ты отставила теорию не из-за того, что не могла бы или не хотела, но из-за позиции Ленина, который терпеть не может данную тему и вслед за Марксом утверждает, что в вопросе классовой борьбы нет и быть не может гендерного различия. Не хочешь подпадать под его критику?
ИНЕССА. Критику я считаю благом, а вот расстраивать Ильича и отвлекать от главной цели считаю несвоевременным и ненужным.
НАДЕЖДА. Будет об этом. Ну, я всем говорила и в письмах писала, что ничего мне не надо, мол, всё в порядке, не беспокойтесь, Ильич зря шебаршится. К Кохеру, мол, ехать совсем не надо, операция не трудная, но после нее делаются идиотами, а я предпочитаю в таком случае подохнуть. Ну, вот чуть было и не отдала богу душу или кому она там понадобилась бы после моей смерти, если, в принципе, отыщется. Ильич так переживал из-за операции, за него страшно было, я подумала, неужели этот титан духа умеет бояться. Потом он честно признал, что реально трусил, как мальчишка. Думаю, больше тревожился не за меня, а за себя без меня. Нельзя оставлять его одного, ни под каким видом нельзя, смерти вопреки. Ладно, Инуся, не мучайся, покури уже да свари кофе.
ИНЕССА. Ничего, потерплю, привыкла. Сначала отведу тебя в ванную, она в полном порядке и чистоте, и готова к приёму тела.
НАДЕЖДА. Малыш проснулся!
ИНЕССА. Пусть, он спокойный. Пойдём, пойдём.
НАДЕЖДА. Я сейчас, догоню. На Сашенцию ещё погляжу.
ИНЕССА. Не задерживайся. (Уходит.)
НАДЕЖДА. Симпатявый такой пацанчик получился, в папку. А страшненький, как мама Надя. Ничего, подрастёшь и станешь таким же шикарным красавцем, как твоя родная мама. Будь молодцом, не плачь и не скучай без мам. Ночь ушла, Темноту увела, Замолчал сверчок, Запел петушок. Полежали немножко, Отворили окошко: "Здравствуй, солнышко - колоколнышко. Петушок, петушок, Золотой гребешок, Масляна головушка, Шёлкова бородушка, Что ты рано встаёшь, Голосисто поёшь, Деткам спать не даёшь…


СЦЕНА 3. 1915 год. Берн. Квартира. В спальне Владимир и Надежда.

ВЛАДИМИР. Водичка, водичка, Умой мое личико, Чтобы глазоньки блестели, Чтобы щечки краснели, Чтоб смеялся роток, Чтоб кусался зубок.
НАДЕЖДА и ВЛАДИМИР (хором). Раным-рано поутру Пастушок: «Ту-ру-ру-ру!» А коровки в лад ему Затянули: «Му-му-му!» Ты, Бурёнушка, ступай, В чисто поле погуляй, А вернёшься вечерком, Нас напоишь молочком. Наши уточки с утра – Кря-кря-кря! Кря-кря-кря! Наши гуси у пруда – Га-га-га! Га-га-га! А индюк среди двора – Бал-бал-бал! Балды-балда! Наши гуленьки вверху – Грру-грру-угрру-у-грру-у! Наши курочки в окно – Кко-кко-кко-ко-ко-ко-ко! А как петя-петушок Ранним-рано поутру Нам споёт ку-ка-ре-ку…
ВЛАДИМИР. Разоспался… архибезответственно.
НАДЕЖДА. Хорошо. Полезно.
ВЛАДИМИР. Какая же роскошь просыпаться под русские детские стишата посреди Швейцарии. Местная атмосфера исключительно благоприятна для теоретических разработок и для оздоровления физиологии. А в Россию сегодня не хочется. И рано, архирано для дела. Но в самый раз для царской охранки, чтобы избавиться от меня. Нет уж, лучше периодически навещать швейцарскую кутузку, здесь вполне курортное содержание с элементами санаторного обслуживания, правда, с решётками на окнах, что лично меня давно уже не раздражает.
НАДЕЖДА. Ты забросил утреннюю гимнастику.
ВЛАДИМИР. По-моему, мы её компенсируем совместными физическими упражнениями в ночное время.
НАДЕЖДА. А так же в утреннее. Сексуальная активность как-то очень уж захватила тебя в последнее время, даже обуяла.
ВЛАДИМИР. У соседей рояль объявился? Слышишь? Бетховен «Силенцио».
НАДЕЖДА. Ты любишь.
ВЛАДИМИР. Это же наш рояль. Что за мистика…
НАДЕЖДА. Ещё послушай, может, и руки узнаешь.
ВЛАДИМИР. Чёрт, Инесса!? Она в доме?
НАДЕЖДА. Я пригласила, она была поблизости…
ВЛАДИМИР. Как, каким макаром, ей можно оказаться поблизости от Берна, если по поручению партии она должна находиться в Антверпене?
НАДЕЖДА. Поручение исполнено, а после каждого исполнения, ты знаешь, она навещает детей. Вот Инна и отправилась в Австрию. Уже полгода, как Инесса вернулась к активной работе, а ты держишь её от себя на расстоянии, как чужого человека. Мне кажется, ты неправ.
ВЛАДИМИР. Надюша, тебе ли, моей супруге, говорить подобное?
НАДЕЖДА. Кроме меня некому.
ВЛАДИМИР. У Арманд нет ключей от нашей квартиры, значит, ты впустила её, а раз она вошла без звонка и стука, значит, ты знала, день и час её прихода, значит, я, по логике, оказываюсь жертвой злонамеренно спланированной акции двух сговорившихся за моей спиной чёртовых баб, что мне не может нравиться в принципе.
НАДЕЖДА. Володя, прими её, пообщайся, тем более если Инна уже здесь.
ВЛАДИМИР. Разве её семья в Австрии?
НАДЕЖДА. Отчасти. В Зальцбурге.
ВЛАДИМИР. Отчасти?
НАДЕЖДА. Что ты мне допрос учиняешь, пытай её на здоровье. Выйдешь к ней?
ВЛАДИМИР. Нет.
НАДЕЖДА. Тогда я впущу её сюда.
ВЛАДИМИР. Нет.
НАДЕЖДА. Да.
ВЛАДИМИР. Не посмеешь.
НАДЕЖДА. Будет, Володя, будет. Мне лучше знать рамки моих посягательств относительно тебя и так, как есть, дольше продолжаться не имеет права. Ради твоего душевного покоя, а значит ради пользы общего дела. Или, полагаешь, я не понимаю, кого ты воображаешь вместо меня в постели.
ВЛАДИМИР. Нет!
НАДЕЖДА. Пусть не всегда, но да. Инесса! Входи. Иди уже, иди.

Входит Инесса.

ИНЕССА. Простите, Владимир Ильич, я навещала нашего сына в Зальцбурге, на обратном пути решилась проведать вас, в любую минуту готова покинуть дом, с добрым утром.
НАДЕЖДА. Сначала кофе с папироской, нет?
ИНЕССА. Хорошо бы, но я не настаиваю.
ВЛАДИМИР. Ваш сын на лечении?
ИНЕССА. Он там живёт.
ВЛАДИМИР. Который?
ИНЕССА. Младшенький.
ВЛАДИМИР. Сейчас ему должно быть…
ИНЕССА. Полтора.
ВЛАДИМИР. Лет двенадцать …
ИНЕССА. Андрею двенадцать, вы правы. А нашему Александру полтора. Причём, день в день, сегодня.
ВЛАДИМИР. Надя…
НАДЕЖДА. Да, да.
ВЛАДИМИР. Нашему?
НАДЕЖДА. Да. Я видела малыша ещё в Париже. Потом с Инессой мы устроили пацанёнка в хорошую надёжную семью австрийского коммуниста.
ВЛАДИМИР. Мой сын?
ИНЕССА. Да.
ВЛАДИМИР. Но как же со здоровьем?
ИНЕССА. Саша подрастает, как каждый ребёнок, никаких отклонений.
ВЛАДИМИР. Я не о нём. Мне же светило медицины втемяшивал, что я не годен!
ИНЕССА. Видимо, негодное светило. Или вы, Ильич, как нормальный гений, сумели обуздать природу.
НАДЕЖДА. Ну, обуздал-то он тебя. Разве что ты и есть сама природа. Нет, ну, и насчёт гения тоже не станем отрицать, что есть, то есть.
ВЛАДИМИР. Как скоро я могу выехать в Зальцбург?
ИНЕССА. Надо сообразить, у меня есть расписание.
НАДЕЖДА. Сначала завтрак, потом разберёмся.
ВЛАДИМИР. Не потом, а немедленно, и чёрт с ней, с едой. Едем все. Надюша, у нас сын!
НАДЕЖДА. Ой, сломаешь, медведь! Володя… мама она.
ВЛАДИМИР. И ты. Но я дурак. Иди к нам, солнышко. Возьмём в дорогу водочки, красненькой икорочки…
НАДЕЖДА. Балычок осетринки…
ИНЕССА. Запарим репки с кашкой…
ВОЛОДЯ. Да как отметим праздник рождения наследника! По-нашенски…
ИНЕССА. По-русски.
ВОЛОДЯ. Девочки, я вас умоляю, не кочевряжьтесь, но лично я заполирую весь этот буфет пивком-пивасиком от всей души.
НАДЕЖДА. Лишь бы на пользу.
ВОЛОДЯ. Хочу жить. Петь желаю! (Поёт.) Во поле берёза стояла, Во поле кудрявая стояла, Люли, люли стояла, Люли, люли стояла. Некому берёзу заломати, Некому кудряву заломати, Люли, люли, заломати, Люли, люли, заломати.
НАДЕЖДА, ВЛАДИМИР и ИНЕССА (ведут хоровод). Как пойду я в лес, погуляю, Белую берёзу заломаю, Люли, люли, заломаю, Люли, люли, заломаю. Срежу я с берёзы три пруточка, Сделаю себе я три гудочка. Люли, люли, три гудочка. Люли, люли, три гудочка. Четвертую балалайку. Пойду на новые сени. Люли, люли, на сени. Люли, люли, на сени. Стану в балалаечку играти, Стану я старого будити, Люли, люли, будити, Люли, люли, будити. Встань ты, мой старый, проснися, Борода седая, пробудися, Люли, люли, пробудися, Люли, люли, пробудися. Вот тебе помои, умойся, Вот тебе рогожка, утрися, Люли, люли, утрися, Люли, люли, утрися. Вот тебе лапотки, обуйся, Вот тебе шубенка, оденься. Люли, люли, оденься, Люли, люли, оденься. Вот тебе башмачки, обуйся, Вот тебе кафтанчик, оденься, Люли, люли, оденься, Люли, люли, оденься...

СЦЕНА 4. 1917 год. Купе в поезде. Здесь Надежда. Входит Инесса.

НАДЕЖДА. Накурилась.
ИНЕССА. Жутковато, правда? Поезд мчит мимо населённых пунктов, как воплотившийся призрак. Редкие остановки на запасных путях, военная охрана. Кто мы? Революционеры или рабы, генералы или солдатня…
НАДЕЖДА. Где Володя?
ИНЕССА. Зашёл к товарищам, дать инструкцию поведения на перроне предпоследней германской станции. Затем станция Засниц, пароход, Швеция, а там, наконец, и финская. То есть, Россия. Вова проговаривал, что после захвата власти, скорее всего, даст финнам независимость, ты не в курсе подоплёки? 
НАДЕЖДА. Меня беспокоит нынешнее настроение Ильича.
ИНЕССА. Ничего, хандра пройдёт, нам стоит только ступить на русскую землю, тут же тело наполнится силой, мозг интеллектом, сердца ненавистью к врагам. Правда, что Вова дружил с Керенским в гимназии?
НАДЕЖДА. Ильич в детстве не дружил ни с кем. Их отцы были коллегами по народному образованию, пользовались обоюдным уважением. И прекрати называть Ильича Вовой, не-то он тебя сгоряча однажды так осадит, что пух и перья полетят, хорошо, если без посторонних, со стыда сгоришь.
ИНЕССА. Меня если что и сожжёт, то только костёр революции.
НАДЕЖДА. Больно уж ты возбуждена.
ИНЕССА. Ничего подобного, мне не больно. Но то, что меня ждёт впереди, не просто возбуждает, а потрясает и наполняет космосом. Я ощущаю себя планетой.

Входит Владимир.

ВЛАДИМИР. Теперь лишь дождаться Засниц, переждать Стокгольм и обратной дороги не будет.
ИНЕССА. Нам обратно ни к чему, у нас всё впереди.
ВЛАДИМИР. Тебе не жаль навсегда расстаться с кофейнями Парижа, с альпийской атмосферой чистоты и света?
ИНЕССА. Мы всегда можем съездить на отдых…
ВЛАДИМИР. Не думаю. Вряд ли. Скорее всего, нет. Чёрт возьми, как ты не понимаешь, что просто невозможно! Ты же не деревенская дура и, надеюсь, уже не восторженная романтичка.
ИНЕССА. Прекрати на меня орать!
ВЛАДИМИР. Пошла вон.
ИНЕССА. Что?
ВЛАДИМИР. Из купе – вон.
ИНЕССА. Да ни за что. Попроси вежливо, объясни причину и я, возможно, выйду. Но в таком тоне говорить со мной не позволю. Во-первых, я женщина. Во-вторых, у нас равноправие полов. И, наконец, в-третьих…
ВЛАДИМИР. В-третьих, замолчи, когда я говорю! Слово тебе не давали. И не смей меня перебивать, никогда.
ИНЕССА. Мы же не на заседании…
ВЛАДИМИР. Везде и всюду! И то же самое сделай, во-вторых, а уж во-первых, так даже и не обсуждается: замолчи. Хочешь присутствовать при семейном разговоре, чёрт с тобой, будь, но встревать не смей. Не-то, видит бог, по-большевистски, как товарищ товарищу, могу и врезать, имея ввиду равенство полов. Ферштейн!?
ИНЕССА. Да, герр Ульянов.
ВЛАДИМИР. Надюша… Нет, Надежда. Сейчас не уменьшительно-ласкательное  время, поезд ушёл, наш поезд. И уходит, и уходит. Но ушёл он только из Цюриха и Германия ещё не кончилась. Мы ещё в Европе. Часа через полтора поезд остановится на предпоследней станции всего следования, на которой вагон распломбируют и можно будет выйти, подышать воздухом. Но прежде, через восемнадцать минут, произойдёт остановка для замена паровоза, где тихо, мирно можно сойти.
НАДЕЖДА. Разве наш вагон не пломбирован?
ВЛАДИМИР. Не полностью. Одна дверь открыта. Ты меня понимаешь? Понимаешь, о чём я?
НАДЕЖДА. Да.
ИНЕССА. О чём?
ВЛАДИМИР. Надежда, другой возможности не будет. Ты знаешь, Надежда, я искал преемника. Так вот, в Цюрихе я с ним определился.
ИНЕССА. Зачем преемник? Тебе всего сорок семь… прости.
ВЛАДИМИР. Мне осталось немного, лет десять, при той же нагрузке, что ждёт в Петрограде, и пяти лет может не хватить. Притом, что прежде смерти предстоит период деградации и слабоумия.
НАДЕЖДА. Знаю, я говорила с доктором.
ИНЕССА. Я не знаю! Твой доктор говорил и про бесплодие. Нет, ты не можешь кончить жалким дебилом.
НАДЕЖДА. Но дело же не в этом, Владимир, так?
ВЛАДИМИР. Так. Не в этом. Власть мы, конечно, возьмём. Главная составляющая нашего успеха есть партия, жёсткая, боевая, основа которой строгая полувоенная дисциплина. При наличии кулака недюжинного интеллекта и мускулов отряда беспринципных, не отягощённых моральными принципами боевиков, у нашей партии нет слабости. В одном из- тайников вагона мы везём и важнейший внешний фактор, большие деньги, золотом. А золото на проходимцев и авантюристов серьёзные люди не тратят. Да, наш противник не слабак, но мы его одолеем. Не можем мы не завалить правительство, возглавляемое такой пустышкой, как Шурка Керенский. Однозначно. По всему, мы обречены на успех. Однако, после того, как наша партия возьмёт власть, чтобы удержать страну и вывести из кризиса, я буду вынужден стать диктатором, тираном, палачом, массовым убийцей. Вы тоже.
ИНЕССА. Что ты такое городишь…
НАДЕЖДА. Замолчи, тебе сказано!
ИНЕССА. Прекратите хамить мне вы, Ульяновы.
НАДЕЖДА. Володя, мы знали на что идём.
ВЛАДИМИР. Нет, не знали. Мы предполагали. По мотивам, так сказать, прочитанных книжек про мировую истории. А потом мы сели в этот наш пломбированный вагон.
НАДЕЖДА. Мы давно в нём.
ВЛАДИМИР. С каждой верстой я всё более ощущаю гору ответственности, горную гряду, горный хребет или чёрт знает, какое нагромождение гор! Я готов к ноше. Я смогу её нести до победы. И преемник, поверь, не подведёт. Более того, он и сейчас готов к делу. Впрочем, есть ещё и Зиновьев, Свердлов, Троцкий. Я могу, да, но уже не хочу. По крайне мере, не хочу этого так, как хотел прежде. Потому что перестал понимать, ради чего…
НАДЕЖДА. Ради нового общества новых людей.
ВЛАДИМИР. Пока-то твои люди народятся, пока заматереют, возможно, они что-то изменят. Только когда это произойдёт? Ох, не скоро. Не при мне. И даже не при наших детях. Внуки разве что…
НАДЕЖДА. Общество на сто процентов состоящее из внучат Ильича. Достойная цель, великая.
ВЛАДИМИР. Ох, Надеждаа, всё же ты женщина, вдоль и поперёк, до мозга костей. Сорока. Я – нормальный мужчина, меня на мишуру не взять и на блестящее не отловить. Я возьму власть, он её удержит, кто-то укрепит, некто её профукает. По-другому не бывает и быть не может. Потом, конечно, опять возьмут, удержат, профукают. Нескончаемый круговорот. Омут. Омут власти, чёрный, беспросветный. Но жизнь есть жизнь, что в царском дворце, что в деревне. Возникает самый главный вопрос на Земле: зачем? Омут-то зачем? Зачем?! Зачем.
НАДЕЖДА. Ответ прост: ради счастливого будущего человечества.
ВЛАДИМИР. Вспомни тюрьму. Архиумный, архиблагородный, архигероический человек, оказавшийся в заключении, становится беспозвоночной слизью, если лишить его пайки, а потом поманить заплесневелой горбушкой, и оно пойдёт на всё ради примитивного существования.
НАДЕЖДА. Но мы же не станем строить тюрьму, чёрт возьми!
ВЛАДИМИР. Станем. Как миленькие. России другого не дано, ибо она до нас ещё устроена так: конвой, тюремный коридор и небо в клеточку.
ИНЕССА. Мы снесём тюрьму, как французы Бастилию, до основанья. А затем: «Мы наш мы новый мир построим, Кто был ничем, Тот станет всем».
ВЛАДИМИР. Время. Надежда, мы с тобой сойдём с поезда и вернёмся в Альпы. Там воля, здоровье, там наш сын. Пожалуйста, , просто помолчи и задумайся на несколько минут. Я обожду.
ИНЕССА. Сойти на территории Германии российскому подданному – абсурд, проще доехать до Стокгольма и драпать с поля битвы уже там. Праздновать труса так хотя бы продуманно.
ВЛАДИМИР. А ты даже задумываться не хочешь?
ИНЕССА. Я не для того боролась, чтобы добровольно отказываться от победы.
ВЛАДИМИР. Нет, не так, а так: ты не для того похерила шестерых детей, чтобы отказаться от праздничного фейерверка.
ИНЕССА. Моя жизнь - моё право. Обидно, оскорбительно, что ты меня презираешь.
ВЛАДИМИР. Я никого не презираю. Я просто никого не люблю. Особенно себя.
ИНЕССА. А как же Надежда?
ВЛАДИМИР. Она моя жена. Не страсть, не животноводство и не романтика, часть жизни, сама жизнь. Как голова, руки, ноги, как солнце в зените и солнце в тучах, как звёзды в небе и звёзды в море. Надежда – это я, я – это Надежда, мы – это мы.
ИНЕССА. Там не ваш сын, а наш. Мой!
ВЛАДИМИР. Да бог с ним. Пусть живёт себе параллельно. В конце концов, он отлично устроен. Хотя нет, по любому, придётся его приватизировать, чтобы уменьшить риск сделаться целью шантажа.
ИНЕССА. Ты хотя бы спроси меня, готова ли я сойти вместе с тобой с поезда!
ВЛАДИМИР. Зачем?
ИНЕССА. Что зачем: зачем мне сходить или зачем меня спрашивать?
ВЛАДИМИР. Ты не сойдёшь. Ты готовая первая леди революции, и внутренне, и внешне. Валькирия феминизма. Армагеддон во плоти. Жанна д,Арк с мозгами. А только с мозгами или без, Жанну безвыходно ждёт огонь, если не жаровня инквизиции, то костёр собственной души. Неужели ты готова сойти вместе с нами?
ИНЕССА. Я думала. Я допрашивала себя с пристрастием, реально пытала. Нет, Ильич, не сойду. Я поеду, поплыву, пойду до конца. Да, я мать. Хорошая мать. Мы, с детьми, любим друг друга, сопереживаемся. Но так устроено, что ты родишь, то не твоё, а его личное, собственное. Жизнь моих детей в их руках, жить вместо них я не имею права. Соответственно, и у меня есть исключительное право на собственную жизнь.
ВЛАДИМИР. Исключительное… Ой ли, Инесса, ой ли. Всё, Надежда, время вышло. Собери только архинеобходимое, уходим налегке.
НАДЕЖДА. Я остаюсь.
ВЛАДИМИР. Что?
НАДЕЖДА. В символы я не гожусь, но в бойцы очень даже. А придётся, так и на костёр взойду. Я не валькирия, но тоже поеду, тоже поплыву, тоже пойду до конца.
ИНЕССА. Наденька! Ты чудо! Нет, ты просто Надежда, бесконечная и всеобъемлющая надежда на светлое будущее революции! Я тебя обожаю.
ВЛАДИМИР. Надя?
НАДЕЖДА. Нет, Володя.
ВЛАДИМИР. Ты не пойдёшь со мной? Не верю.
НАДЕЖДА. Я пойду с тобой хоть на край света. Но с этого поезда не сойду.
ИНЕССА. Поезд сбавил ход. Скоро остановка…
ВЛАДИМИР. Надежда, не выдумывай и не сочиняй романтическую балладу из нашего отныне нормального обыденного супружества. Ребята, я призываю вас: услышьте и сойдите с поезда, со мною. Я на перроне. Жду. (Уходит.)   
ИНЕССА. Вообще-то я потрясена. Ильич – могучий человечище, все знают, что он не умеет бояться. Что с ним стряслось, Надя?
НАДЕЖДА. Может быть, с ним стряслось отцовство. Может быть, просто вдруг стало пронзительно ясно, что революция – это насилие, а он по природе не насильник.
ИНЕССА. Он отказывается от роли в мировой истории, встать в один ряд с Цезарем, Македонским… с Иисусом, наконец!
НАДЕЖДА. Как сказал не дурак Бисмарк: «Революции готовят гении, делают романтики, а её плодами пользуются проходимцы».
ИНЕССА. Бисмарк, как всякий политик, всего лишь перефразировал Томаса Карлейля, написавшего: «Всякую революцию задумывают романтики, осуществляют фанатики, а пользуются её плодами отпетые негодяи». Карлейл ненавидел нашу французскую революцию. Поезд остановился.
НАДЕЖДА. Пойду на перрон, буду отговаривать.
ИНЕССА. Он вернётся.
НАДЕЖДА. Ты его не знаешь.
ИНЕССА. Вернётся.
НАДЕЖДА. Ко мне? Не думаю.
ИНЕССА. Нет, вернётся он не к тебе, а к революции, но без тебя он никуда не денется.
НАДЕЖДА. Ерунда, Ильич более, чем самостоятельный мужчина.

За окном – Владимир.

ИНЕССА. Самостоятельность женатого мужчины – это анекдот, тема для приключенческого женского романа. Что ты замерла? Ой, Вова в окне… то есть, Ильич. Надо открыть окно, помоги, одна не смогу. Вы так и будете переглядываться? Может, проще переговорить? Как дети, право слово. Нет, я всё равно открою это чёртово окно… да, пошло… пошло! (Открывает окно.) Поезд трогается… Вова, заходи!
НАДЕЖДА. Не шебаршись, просто поменяют паровоз и вернут состав обратно.
ИНЕССА. А вдруг нет? Я – к нему! (Уходит.)
НАДЕЖДА. Владимир Ильич, возвращайся в вагон.
ВЛАДИМИР. Надежда… иди к чёрту.