Хорошая девочка

Глаза открыть было невероятно трудно. Тело застыло в неестественной позе. Руки и ноги затекли, тем более она никогда не была маленькой девочкой.

Наконец веки разорвали свои объятия — и… ничего! Кромешная темнота. С болью во всём теле она начала ощупывать стены, пол, потолок. Шершавая поверхность говорила о том, что это гроб, а тишина вокруг подтверждала ужасную догадку.

Девочка сжалась в комок отчаяния и заплакала. Сначала слёзы тихонечко стекали по её щекам, но ужасающее напряжение не уходило. И она заревела так  громко, что стены гроба вздрагивали при каждом всхлипывании…

Рёв из её нутра был почти звериный, который переходил в хрипы и стоны. Горло уже начинало болеть от отчаяния, но тишину ничто не пугало, ведь рядом никого не было.

Интересно, на сколько метров её закопали в землю — 10, 20… Скоро закончится воздух, и она умрёт. Девочку не волновали еда или вода, лишь полное одиночество перед смертью.

И она начала долбить ногами в крышку, хотя была ли это крышка или дно гроба, определить было невозможно.

Наконец силы иссякли, и она попыталась успокоиться и подумать.

Странно…

Очень странно, но в голове был полный вакуум, пустота, словно кто-то тщательно убрал все мозги из черепной коробки, смёл их в совочек и выбросил.

«Видимо, меня чем-то накачали и сбросили в яму умирать…»

Губы снова затряслись, а веки потяжелели. Страшное напряжение в животе не проходило. Боль требовала выхода: она рвалась наружу и терзала детское тело.

Девочка снова захныкала, теперь как маленькое беспомощное нечто — котёнок в овраге, щенок в луже, которых выбросили вон. А они ни в чём не виноваты, просто не нужны этому беспощадному миру, и тут уже скули не скули — смерть тебе обеспечена. А ведь эти беспомощные существа такие хорошенькие.

Стоп.

Вспомнила: она была хорошей девочкой. Память болезненно возвращала детские воспоминания:

«Не грызи ногти, нельзя ходить с такими страшными руками».

«Хватит орать, как резаная, тебя наказали за дело».

«Хорошие оценки недостаточны для того, чтобы стать настоящим человеком».

«Простота в одежде убережёт тебя от гордыни».

«Могла бы приложить больше усилий и исправить одну четвёрку».

Так она- хорошая девочка, почти отличница, неглупая, а, судя по телу (девочка ощупала свои стройные ноги, тонкие руки и длинные косички), весьма симпатичная.

Так почему от неё избавились? Что не понравилось этому миру?

Пустота молчала. Нужно было поспать, потому что есть и пить не хотелось совершенно.

Хорошая девочка разлеглась поудобнее. Ей было приятно осознавать себя милой, умной и, возможно, красивой.

Кстати, гроб оказался огромным: ноги её не могли дотянуться до самого дальнего тёмного угла, и было почему-то страшно, словно там жило ужасное чудовище. Оно сжалось в мохнатый комочек до поры до времени и не выдавало себя ничем, но стоило его нащупать — и оно выпрыгнет, проглотит хорошую девочку, загрызёт её, выпьет кровь и не оставит ничего, даже косточек.

Девочка провалилась в тяжёлый, путаный сон. Здесь она бежала по бесконечным туннелям, пробиралась в норы, плыла сквозь болото с водорослями, которые приятно гладили её и хватали за руки и ноги, отчего ужасное напряжение уходило и что;то светлое рождалось внутри.

Проснулась так же неожиданно, как и заснула. Снова тишина, только теперь кто-то тихонечко дышал рядом.

Стало так страшно: ужас пробрался в самую глубокую впадину груди, даже сердце он пронзил насквозь и двинулся вниз — к пяткам.

Страх полз медленно, останавливаясь и терзая кусочки плоти хорошей девочки, словно ему нравилось издеваться над ней. Сначала он разрывал её одежду, потом кожу, потом…

Это было ужасно больно, но в этой кромешной пустоте даже боль может быть приятной. Напряжение внутри пульсировало, вспыхивало и гасло, обещая невероятную тайну, наслаждение встречи, сбежавшую радость жизни.

Что-то полыхнуло внутри хорошей девочки и погасло, так и не подарив радости. Расстроенная узница снова заснула, и последней её мыслью было, что иногда одиночество хуже страха и даже монстра.

Есть и пить снова не хотелось. Сколько она ещё так протянет в этом заключении?

Сон был неприлично пугающим. Кто-то трогал руки, ноги, грудь, переворачивал её, и от этого становилось невероятно приятно.

— Кто ты? — кричала она.

— Твой личный монстр.

И хорошей девочке становилось страшно. Страшно хотелось пощупать это чудовище: вдруг оно не такое страшное и ужасное. И она тихонечко продвинула ногу в глубину ящика и нащупала мохнатую чудовищную лапу.

Девочка ойкнула и описалась от страха — или из-за того, что слишком долго терпеть не может никто.

Ей стало хорошо: напряжение уходило, но было стыдно. Так стыдно бывало, когда родители оставались недовольны её успехами, а провалы всплывали наружу и укоризненные взгляды превращали хорошую девочку в дрянную и ничтожную «мразь».

Она заплакала от отчаяния и одиночества, ведь даже в этом гробу, на краю смерти, она не чувствовала себя в безопасности.

— Потому что безопасность внутри тебя, — проговорило мохнатое чудовище и слегка коснулось её мокрой ноги, вытирая противную жидкость.

Хорошая девочка хотела закричать: «Не тронь меня!», но её учили быть хорошей, и она промолчала.

Мохнатое чудовище приблизилось и обдало своим горячим дыханием. Оно вытирало её ноги, руки, тело, и что-то огненное и обжигающее подкрадывалось к хорошей девочке. Оно хотело сделать её марионеткой своих желаний, разорвать тяжёлые доспехи «правильной», и тогда все узнают, что она ужасная, такая, как этот монстр, лохматый и чудовищный.

— Никто не узнает, — шептали его губы. Он был совсем рядом, тело обжигало.

— Никто не заметит, — кричали его руки, продолжая вытирать стыд.

И вдруг, на одно-единственное мгновение, ей стало всё равно — хорошая она или плохая. Сейчас хотелось просто жить и быть счастливой. Одну! Маленькую секундочку счастья!

— Больше! Я дам тебе больше! — шептал ужас, обнимающий её тело. И она желала чего-то страстно и трепетно.

Словно нежный мотылёк, такой неопытный и хрупкий, подползла она к чёрному пламени, запустила в него руки, отдала свои ноги на растерзание, и пламя, ужасное и прекрасное, разорвало завесу непроглядной ночи…

Мотылёк трепетал, взлетая всё выше, к самому солнцу — туда, где нет оков хорошей девочки, где рождалось чудо: обрести себя настоящую, со своими пороками и слабостями, глупостями и недостатками.

Девочка проснулась. Вокруг были люди, она была спасена.

Палату разорвали аплодисменты. Доктор Ливси встал и поклонился. Перед всей аудиторией он смог спасти ребёнка, вернуть его сознание к жизни.

Девочка открыла глаза. Она была вся в поту, а ей аплодировали тысячи пальцев, но хорошая девочка молчала: отчаяние уступало место настоящей жизни и счастью.

Теперь она помнила всё: что она — Лида Самсонова, что после экзаменов ей вдруг стало плохо, а её сознание провалилось в пропасть. И этот великий доктор лечил её несколько месяцев, чтобы вернуть девочку к жизни. И теперь она здорова и счастлива благодаря Ливси.

Всё закончилось! Но для кого?

Доктор остался совсем один. Усталость уронила его голову на руки. Это был ужасный эксперимент. Он попытался сбросить страшные воспоминания, встряхивая головой туда и сюда.

«Всё нужно забыть! Отдохнуть с семьёй! Полететь на море… Оторваться по полной! Напиться, в конце концов!»

Теперь он — величайший доктор с уникальной методикой! Его гений признали…

Всё хорошо! Но одна только мысль отчаянно терзала, не давая покоя. Перед глазами стояла обнажённая Лида и шептала:

— Доктор, только мы с тобой знаем, в чём секрет твоей победы...

Она раздвинула ноги, а Ливси покрылся холодной испариной.

Тупая, гнилая слизь накатывала на сознание. Воздуха не хватало, он проваливался.

В это самое время в дверь постучали.

— Кто там?

Тишина!

«Это конец», — подумал доктор, и крышка гроба захлопнулась.

Действительно…

Конец?

Стук повторился. Ливси не ответил. Тишина повисла, густая и липкая, как сироп. Потом ручка медленно повернулась. Щёлк. Дверь распахнулась. На пороге стояла Лида — не та испуганная девочка из гроба, а взрослая, спокойная, в белом халате. На бейдже — «Др. Л. Самсонова».

— Вы звали меня, доктор? — спросила она, чуть наклонив голову и улыбаясь.

Ливси открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова рассыпались, не родившись.

КОНЕЦ.