Глава 12

   Как только Зимин вернулся в камеру, он плюхнулся на "свою" шикарную блатную шконку и тихо застонал в безсильном приступе что либо изменить, что либо сделать или исправить.
Такого принудительно-"добровольного" предложения, которое ему сделал Седоус, он никак не ожидал. Он слышал о так называемых "шарашках", где на зоне в заключении работали репрессированные учёные. Но, во-первых, все они были, как правило, уже осужденные и приговорённые к различным срокам заключения, а не подследственные, как он, а во-вторых, это происходило, в основном, уже давным давно, во время прошедшей войны.
В свете последних событий в его Конторе, он, конечно, допускал, что и его могут арестовать, осудить и отправить в лагерь, а может даже и расстрелять. Но, чтобы заниматься своей любимой работой, в буквальном смысле, в "местах не столь отдалённых", а именно в подвале филиала Лубянки в самом центре города, ему и в голову не могло прийти даже в самом ярком сне, не то, что наяву.
И странно и непонятно, "и не такая уж сильно у меня секретная работа, не создание же водородной бомбы или ракет носителей для космических кораблей," –   так размышлял он, понемногу отпуская вновь нахлынувшие эмоции и приходя в себя после этого последнего допроса следователя.
Он подошёл к водопроводному крану, умылся, затем сел к столу, приготовив ручку и записную книжку.
"У меня есть только один выбор," –   он открыл свой блокнот, и написал короткий список предполагаемых сотрудников тюремной лаборатории, включив в него Петричева, Талеева и Зябликова.
Он подумал об Элине и ему вдруг стало горько и больно, его главный помощник и сотрудник по жизни и науке уже не мог быть рядом с ним.
Талеев, как человек, наиболее понимающий суть проводимой работы, будет ему ассистировать в опытах и получении препаратов, и, кроме него, будут нужны ещё один-два лаборанта, вот пожалуй и всё. Тут ещё одна мысль промелькнула у него: "А кто же будет добывать в этих условиях расходный материал,  –  бегать по лугам и перелескам с сачками и ловушками? Сотрудники и помощники майора что ли?"
Вопросов было больше, чем ответов, и он вновь решил расслабиться, предоставив всё происходящее на волю самого процесса жизни, так как он ему принадлежал, и не сомневался в этом.
Он прилёг и сразу же заснул, погрузившись в расслабляющее небытие без сновидений.
...Сколько прошло времени этого сна, было неизвестно, но когда он вновь пробудился из этого всё спасающего забытья, дневного света уже не было. В этот день его более на допрос не вызывали, и бодрствующее сознание Вилора вновь погрузилось в размышления...
Почему так жестоко был избит Хохляков? Разве он может что то знать конкретно о процессе получения лекарств и других препаратов? Ведь Хохляков всего лишь статист, и не более того. Тут его осенило, хоть и поздновато:
"Господи, ну не дурак ли я? Конечно же, им и нужна, очень нужна статистика Конторы. Статистика всех опытов, всех экспериментов, смертей и выздоровлений и так далее... Но самая сверхсекретная статистика моего сектора Хохляковым не учитывалась, она заносилась в специальный отдел Белой тетради, как особо важная информация, как и личные разработки Громова». Мысли его вновь начали путаться и бежать от логики выверенности: то он думал о судьбе своей бывшей Конторы, то о том, где сейчас Громов и жив ли он, то убегали к Элине с беспокойством о ней, матери, и, конечно, о себе.
Тут до нашего героя, героя настоящего романа, Вилора Борисовича Зимина, только и дошло, что он не может владеть собой, как ему всегда мнилось ранее, почти на протяжении всей его жизни. Вилор понял, что он сам не владел никогда собой, а лишь его мысли владели и владеют им самим.
А сейчас эти мысли становились всё более сумбурными и даже малосвязанными друг с другом, как бы он и не хотел убедить себя в обратном. Их бег был неукротим и не знал никакой передышки.
Он вздохнул и...  Вновь в нём возник образ его любимой жены:
"Лишь бы она выздоровела. Но я помогу ей, я поставлю этому хитрому седому сычу и свои условия! Он будет снабжать Элину радоцитом."
Постепенно у Зимина начал вырисовываться некий план действий, и, уже в спокойствии обдумывая его, прежний жизненный оптимизм начал понемногу к нему возвращаться.
…Ситуация  стала медленно восстанавливаться, пришло осознание той реальности, которая теперь окружала его с четырёх сторон тюремной камеры. Он, наконец, принял её, эту неприятную ситуацию…
 И, как ни странно, он вновь заснул и крепко спал до самого утра, когда его разбудило не радио, а лязг запоров двери   –  кушать завтрак было подано. Зимину, как обычно, не хотелось есть сразу после сна, и он оставил пищу нетронутой....