Зомби

Эпизод 1

Вечером темнело быстро. Актёр Степанов отснялся в последнем эпизоде и шёл в вагончик, чтобы наконец снять с себя грим живого мертвеца. Работать в силиконе было тяжело, но актёр отметил про себя, что накладки стали гораздо лучше: в прошлый раз они натёрли ему шею, а сейчас — ничего, и кровь, старая, запёкшаяся, выглядела натуральнее.

«Ну, технологии меняются, и кинопроизводство тоже», — думал он, поднимаясь на ступеньку тонара, переделанного под актёрские гримёрки.

В этот момент зазвонил телефон. Степанов отвлёкся на секунду, начал шарить по карманам, припоминая, куда сунул трубку. И в эту же секунду в тонар влетел грузовик. Актёра отбросило со ступеньки, подкинуло вверх, перекувырнуло в воздухе и швырнуло через дорогу — в заросший овраг на другой стороне. Примяв кусты, он кубарем покатился под откос, сминая телом траву, и где-то в глубине, укрытый зеленью, так и остался лежать.

Пролежал он так, пока мелкий ночной дождь не привёл его в чувство. Наверху уже побывали полиция, пожарные, МЧС — все, кому положено. Им передали портрет актёра и прочие данные. Стражи порядка, получив объяснения, уехали искать его в неизвестном направлении. Быстро сгустившаяся темнота не способствовала активным поискам, тем более что искали его по эту сторону дороги, а он лежал по ту, да ещё и тихо, в траве, в какой-то вонючей жиже. В общем, когда он очнулся, поиски уже благополучно закончились. Киношники с тяжёлым сердцем разъехались по домам, утешая себя мыслями, что лучше потерять актёра массовки, чем главного героя. И самое скверное — от удара, полёта или ещё чего Степанов напрочь лишился памяти. На момент прояснения сознания он не помнил ни кто он, ни как его зовут, не говоря уже о том, почему на нём такой странный наряд.

Очнувшись, всё ещё во власти шока, Степанов ощупал себя. Руки его нервно дрожали, пальцы плохо слушались. Первое, что он нащупал, — лицо. Оно было чужим. Под пальцами хрустела и пружинила какая-то плотная резиновая корка, местами отклеившаяся у висков. Шея была липкой от запёкшейся субстанции, пахнущей железом и чем-то сладковатым наподобие детского крема. Он провёл по скуле — там зияла глубокая впадина с рваными краями. Сердце заколотилось.

«Боже, я ранен. Меня что-то переехало, у меня лицо разворочено».

Он потрогал лицо. Лица Степанов практически не чувствовал. Силиконовые накладки держались отлично, живой мертвец из него получился замечательный: чёрные впалые глаза, бледное, землистое лицо, перекошенный порванный рот, накладная челюсть. При падении в накладки на руках и лице ещё и набились ветки, мелкие камни, делая зрелище ещё ужаснее. И если бы его сейчас видел режиссёр Маркович, то он бы обязательно зааплодировал и прокричал знаменитое: «Верю!». Но тут не было ни Марковича, ни художника-постановщика, никого, кто мог бы оценить его мертвецкую натуральность.

Костюм Степанова — одеяние средневекового жителя, рубаха с большим воротом, подпоясанная кожаным ремнём с пряжкой, продранная в нескольких местах, — был влажным от налипшей грязи и пропитался зловонием.

Степанов попробовал подняться. Он был грузен и в свои сорок три выглядел на шестьдесят. Артистический образ жизни, поздние застолья, хронические заболевания — всё это вместе и по отдельности не прибавляло здоровья. Тяжело дыша, он встал на четвереньки и замычал.

Оторвал руки от земли, попытался выпрямиться, но не удержался и упал на спину. Попытался ещё раз — ноги не слушались. Вокруг было склизко, пахло стоялой водой. Кое-как приподнявшись на локте, он замер: с неба на него смотрела тёмная пугающая вечность.

— Кто я? — прошептал он. — Что я тут делаю? Что со мной?

Тёмная холодная вечность молчала, будто издеваясь.

— Эге-гей! Помогите! Кто-нибудь! — крикнул Степанов в небо, в холодный мрак чёрного космоса.

Ничего. Лишь где-то высоко он увидел всполох, который тут же пропал.

И вдруг, сам себя не осознавая, он выкрикнул:

— Быть или не быть, вот в чём вопрос. Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье!

Он на мгновение замолчал, чтобы перевести дух, и в тишине, повисшей над оврагом, собственный голос показался ему чужим — глубоким, хриплым, с непривычной театральной раскатистостью.

Степанов смотрел в чёрное, угольное небо и вдруг почувствовал странную лёгкость. В груди что-то улеглось, отпустило. Расщемило. Слова эти — непонятно откуда взявшиеся — пришли сами, без усилия, будто кто-то другой говорил за него. И слова эти были чем-то давным-давно забытым, но составляющим его самого, как старые фотографии, которые лежат в альбомах годами, но которые всегда с тобой.

— Умереть, — прошептал он тихо, пробуя слово на вкус. — Забыться.

Он снова посмотрел вверх. Небо молчало. Но теперь в его молчании не было насмешки — только бесконечное спокойствие. Где-то высоко-высоко снова блеснул свет, затем зашумело — и опять тишина.

Степанов медленно сел, опираясь на дрожащие руки. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Он потрогал руки и ноги — всё на месте. В его мозгах, где-то глубоко, начал мерцать холодный, ясный свет осознания.

— Это Шекспир, — сказал он сам себе и удивился тому, как ровно прозвучал его незнакомый голос. — «Гамлет». Акт третий, сцена первая. Я помню. Я это знаю.

Он замер. Откуда? Он помнил текст. Помнил ритм, интонацию, даже то, как нужно дышать в этой фразе — пауза после «умереть», выдох на «забыться». Он помнил это.

«Если я помню, значит — я есть! Но кто я?!»

Он рванулся и выпрямился. Теперь он был не пустым местом, не чем-то, не имеющим ни памяти, ни будущего. Он знал Шекспира. Пусть кусочек, пусть небольшой, но знал. Кусты Шекспира не знают, лес не знает, медведь... Он знает!

Степанов ударил ладонью по мокрой траве, словно ставя точку. А потом начал карабкаться вверх — туда, откуда доносились пугающие и манящие звуки.

Эпизод 2

Наконец, кряхтя и чертыхаясь, Степанов вылез из оврага на дорогу, встал, упёршись руками в колени, чтобы отдышаться. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди; тяжело, хрипло дыша, он стоял, и тут свет фар ослепил его. Рядом с ним, чуть не задев, промчалась машина, обдав его горячим воздухом и окатив водяной пылью из-под колёс. Степанов инстинктивно дёрнулся, поскользнулся на мокрой траве и снова едва не скатился обратно в тёмный вонючий овраг.

— Твою ж... — хрипло выдохнул он, цепляясь за какой-то корень. — Второй раз я не выберусь.

— Король сегодня тешится и кутит, — вдруг выпалил он.

Машина, даже не притормозив, скрылась за поворотом, и красные габаритные огни растворились в мороси. Дорога снова погрузилась в темноту, нарушаемую лишь редкими каплями, барабанящими по асфальту и его силиконовым накладкам. Он стоял на обочине: огромный, растерянный, в рваной хламиде, с лицом, которое в фильме ужасов заставило бы зрителей отвести глаза, почувствовав ужас встречи с живым покойником.

«Оно и к лучшему, что не остановилась, — вдруг подумал он. — Кто в здравом уме посадит в машину такое?»

Он поёжился. Мокрая рубашка прилипла к телу, холод пробирал до костей. Сознание работало плохо, рывками: то выдавало кристально ясную мысль, то проваливалось в мутное марево.

— За здравье пьёт и кружит в бурном плясе, — выплёвывал из себя Степанов Шекспира, —
И чуть он опорожнит кубок с рейнским,
Как гром литавр и труб разносит весть
Об этом подвиге.

Слова Шекспира сами собой слетали с губ, и с каждым словом ему почему-то становилось легче.

Свет впереди мигнул и погас. Потом, помедлив, зажёгся снова — но теперь он качался, словно фонарь в чьей-то руке.

Степанов замер.

Качающийся свет двигался. Он явно приближался.

— Эй! — донёсся издалека голос. — Эй, есть кто живой?

Степанов хотел ответить, но голос сорвался. Он откашлялся, выпрямился — насколько позволяла больная спина — и, вспомнив что-то глубоко засевшее между извилинами, отозвался совсем уж неожиданно:

— Слова, слова, слова!

Фонарь замер. Потом голос — женский, с хрипотцой, настороженно произнёс:

— Кто здесь?

Свет фонаря ослепил Степанова, он закрыл лицо руками и захрипел от неожиданности. Свет замигал, потух, и актёр услышал одинокий истошный крик и удаляющийся топот.

— О небо! О земля! Кого в придачу?
Быть может, ад? Стой, сердце! Сердце, стой!
Не подгибайтесь подо мною, ноги! —
вскричал Степанов в сердцах, пытаясь остановить беглянку, но тщетно.

Он остался один на дороге, оборванный, в кровавом балахоне, с накладками, которые так естественно изображали перекошенное полусгнившее бледное лицо зомби, с которого клочьями свисала мёртвая кожа.

Эпизод 3

Дождь усилился. Он шелестел по асфальту, стучал по листьям и по неприкрытой уже редкой шевелюре актёра, скатывался по спутанным волосам и стекал по рубахе. Степанов пошёл на то место, где только что мигнул свет.

Он шёл по мокрому асфальту. Гулко стучали по нему бутафорские сапоги. Он дошёл до того места, где несколько минут назад стояла женщина, и увидел, что что-то блестит. Он даже сначала не поверил, но наклонился и взял в руки фонарь. Видимо, она выронила его, когда бежала. Светодиодный луч упёрся в дорожную разметку, высветил трещины в асфальте, мелкие камешки, блестящую полосу воды.

Степанов смотрел на фонарь секунд пять. Казалось, что он слышит, как скрипят его тормозящие мозги: «Вещь. Чужая вещь. Источник света. Можно взять».

Он нагнулся — спина отозвалась болью, колени хрустнули — и актёр подобрал фонарь. Тот был тёплый на ощупь. Прорезиненная ручка, хранившая тепло женской ладони. Рукоятка с выемками под пальцы. Дорогая, между прочим, вещь.

— Бедная Офелия, — пробормотал он, сам не зная почему. — Нимфа, в твоих молитвах...

Он осёкся. Какая Офелия? При чём тут вообще Офелия?

Он навёл фонарь на свою левую руку. Силиконовая накладка, имитирующая гниющую плоть, в свете фонаря выглядела совсем уж отвратительно. Жёлто-зелёные подтёки, бурые края, в которые набилась настоящая грязь из оврага. Настоящие травинки. Настоящая земля.

Степанов поднёс руку ближе. Прищурился.

Под ногтями — засохшая кровь. Но под ней, там, где край накладки чуть отошёл от запястья, виднелась живая кожа. Обычная. Бледная. Живая.

Он замер.

Сердце колотилось — и вдруг его прошибла догадка:

«Может, я ошибаюсь и я не Гамлет, я Призрак его отца? — промелькнуло в голове актёра. — Тогда понятно, что со мной и почему я это помню. Да, конечно, я Гамлет-отец, не сын, я отец!»

— Я дух, я твой отец,
Приговорённый по ночам скитаться,
А днём томиться посреди огня...

— Значит, я не просто отец, я дух... — догадка поразила Степанова. Он включил фонарик и посветил перед собой.

— Раз я дух, — значит, я умер! Поэтому я не помню ничего, кроме этого текста. Ничего, кроме Гамлета. Это моё наказание.

Степанов огляделся. Сверху на него капал дождь, под ногами блестел лужами асфальт, вокруг была чёрная тёмная ночь.

«Видимо, я был нехорошим человеком, — подумал он, — поэтому меня спустили вниз, сюда, чтобы я смог отомстить Клавдию, братоубийце. Но тогда мне надо найти Гамлета. Я же сам не могу. Призрак — существо бестелесное. Надо идти. Пока есть дорога, есть направление».

Мысль, в какую сторону идти, у него не возникла. Степанов пошёл туда, куда светил ему фонарь, — нет, не фонарь, теперь это был факел.

Он шёл, бормоча про себя:

— Да, этот блудный зверь, кровосмеситель,
Волшбой ума, коварства чёрным даром —
О гнусный ум и гнусный дар, что властны...

Наконец вдалеке сверкнул свет, и Степанов понял: «Это он. Гамлет ждёт его там, за этим светом». Свет приближался, и уже можно было различить фары и решётку радиатора. Степанов понял: пора.

Он встал посреди дороги и, раскинув руки, поставленным голосом, так, чтобы услышали на галёрке, продекламировал:

— Вижу, ты готов;
Но даже будь ты вял, как тучный плевел,
Растущий мирно у летейских вод,
Ты бы теперь воспрянул. Слушай, Гамлет:
Идёт молва, что я, уснув в саду,
Ужален был змеёй; так ухо Дании
Поддельной басней о моей кончине
Обмануто; но знай, мой сын достойный:
Змей, поразивший твоего отца,
Надел его венец.

Степанов закрыл глаза. Он явился. Он ждал ответа, но машина не остановилась и, даже не притормозив, сделав вираж и выехав на встречную, пронеслась мимо стоящего посреди дороги актёра.

Эпизод 4

«Это, наверное, кара мне, — думал Степанов, провожая взглядом одинокую машину. — Я никому не нужный, никому не интересный призрак. Призрак отца без Гамлета. Одиночка с ужасными руками. И в сущности, что я знаю про себя? Что был королём, которого отравил собственный брат, а моя жена стала его женой. Что я за король? Почему мне всё это?»

Степанов не находил ответа и, впав в уныние, выключил факел-фонарик и, развернувшись, побрёл в другую сторону. Так он шёл какое-то время молча, без мыслей, без желания, как вдруг вдали опять замаячил свет фар. И заблестел синий маячок скорой помощи.

Скорая затормозила, из неё вылез здоровый детина в белом халате.

— Что встал на дороге, проезжать мешаешь? У меня вызов. Человек при смерти. Ты что, пьяный, что ли?

— Я призрак! — ответил Степанов. — Мне ни к чему дурманить свой разум. Он и так...

— Ну, начинается... — выругался фельдшер. — Уйди с дороги! А то сообщу куда надо, что ты тут творишь. Зомби у нас что-то много развелось... Хэллоуина на вас нету!

Он достал сотовый телефон и стал набирать номер.

— Кто вы, чёрт побери? — прокричал Степанов.

— Диспетчерская, — сказал в трубку фельдшер, — тут у нас по дороге заминка. Алкогольный делирий или психоз неизвестного происхождения. Вызывайте бригаду.

— Бригаду? Какую бригаду? Не надо никаких бригад! — взвизгнул Степанов и, несмотря на боли в ногах, отпрыгнул с дороги в кусты, в темноту.

— Эй, ты куда? — прокричал фельдшер. — Зомби, вернись! Мы тебе поможем!

Но Степанов уже петлял между деревьями, отдаляясь от дороги. Он бежал, закрывая голову руками, так долго, как смог. И, вконец выбившись из сил, сел у большого раскидистого дерева. Он сразу почувствовал, что чертовски хочет спать, и заснул. Спал он глубоко, без снов. А когда забрезжило утро, он проснулся. Но не от холода или ещё из-за чего — он почувствовал, что что-то тёплое и липкое лижет ему лицо.

Он открыл глаза и увидел у самого лица небольшую лохматую собаку. Рыжую. В другой раз он, может быть, и испугался, но в этот — нет. Он вспомнил, что он призрак, а призраки собак не боятся.

Тут у Степанова в животе заурчало. И он понял, что голоден.

— Ты знаешь, чем призраки питаются? — спросил пса актёр.

Пёс не ответил, и Степанов подумал, что сам по себе этот вопрос выглядит странно.

— Молчишь, — кивнул он. — Это потому что тебе сказать нечего. Я вот никогда не слышал, что призраки что-то едят. Хотя постой. Раз я есть хочу, то, возможно, я не настоящий призрак, не отец Гамлета. Там-то и роль была небольшая, другое дело Полоний, вроде бы второстепенный персонаж, но текста у него — не чета призракам. Стоп, — скомандовал себе Степанов. — Стоп. Откуда я это всё знаю? — Он посмотрел на пса. — Я чувствую его прикосновения, хочу есть. — Он потянул руку, чтобы ущипнуть себя, и тут увидел, что его рука серо-зелёная, покрытая какими-то буграми, с длинными синими ногтями, — и машинально отшатнулся.

— Это не моё! Это не может быть моё! — сердце стучало в висках.

Тут же пёс взвизгнул и, поджав хвост, отпрыгнул от Степанова.

— Тьфу ты, — актёр поднялся, — даже собаки бегут от меня. Неужели я так плох?

Он поднял руку и попытался разодрать кожу, но не смог. В отчаянии актёр заплакал. Как ребёнок, который не понимает, чего от него хотят взрослые. Не от злости, а от бессилия. Крупные слёзы градом катились по силиконовым накладкам.

— Не понимаю, что со мной. Увы, бедный Йорик! Я знал его, Горацио; человек бесконечно остроумный, чудеснейший выдумщик... — он запнулся. Опять в голове закипал Гамлет со своими страстями. — Нет, хватит, — прошипел актёр. Он свистнул. — Тю-ю-ю, пёсик, пёсик, иди сюда, я тебя не съем.

Пёс, услышав свист, на мгновение замер на границе кустов. Его рыжая шерсть топорщилась, но хвост, вопреки здравому смыслу, пару раз вильнул. Степанов шумно вздохнул и опустился на корточки, чувствуя, как протестующе хрустят суставы. Он протянул руку — серо-зелёную, с буграми — и замер, ожидая, что пёс снова взвизгнет и сбежит.

Но пёс, сделав круг почёта, приблизился. Осторожно понюхал силиконовые пальцы, чихнул от запаха грима и лизнул их шершавым языком.

— Дурак ты, — выдохнул Степанов. — Я же зомби. Мертвец. Призрак. Меня бояться надо, а ты лижешься. — Он осторожно, боясь спугнуть, потрепал собаку за ухом. — Может, ты — мой Горацио? Только рыжий и глупый. Но верный.

В животе снова заурчало, и так громко, что пёс насторожился.

— Ладно. — Степанов поднялся, опираясь на ствол дерева. Ноги всё ещё ныли, но уже не подкашивались. — Я, кажется, понял. Призраки не едят. Но я ем. Значит, я не призрак, и я живой, насколько такой, как я, экспонат может быть живым. Живой труп. Чёрт побери! «Живой труп» — пьеса Льва Николаевича Толстого. Господи! — начал соображать Степанов. — «Живой труп» — это же моя дипломная работа. Я играл Протасова! А Федька Бубнин — Каренина, а Валька... Валька — моя первая жена, Машу. Всё сходится! — от волнения Степанов аж подпрыгнул. — Я актёр! Точно, и это вот всё, это не я, это грим, бутафория. Конечно! — от этой догадки в груди потеплело. — Я не призрак. Я Человек!

— Я актёр! — повторил Степанов громче, и голос его уже не дрожал. — Актёр, чёрт возьми! Протасов, Федька, Каренин, Гамлет, Призрак — это всё роли. Это грим. Это моя работа.

Он посмотрел на свои руки — на эти уродливые силиконовые накладки, на бугры, на длинные синие ногти — и впервые за всю ночь не отшатнулся, а, наоборот, принялся их внимательно разглядывать, словно оценивая работу гримёра.

— Хорошо сделали, — пробормотал он. — Качественно. Даже под ногти грязь забили. Натуралистично. Только вот... — он дёрнул за край накладки у запястья, — снимать это надо уметь. Специальным составом. А я его в вагончике оставил.

Степанов встал. Ноги гудели, спина ныла, но внутри появилась странная лёгкость. Рыжий пёс, услышав спокойный голос, снова подошёл ближе, вильнул хвостом и ткнулся носом в ладонь.

— Как же тебя звать, друг? — спросил актёр, присаживаясь на корточки. — Ты мой единственный зритель сегодня. Самый преданный. Хоть и рыжий.

Пёс гавкнул. Коротко, звонко.

— Буду звать тебя Йориком, — решил Степанов. — Шут. Философ. Тот, кто видит человека без маски. Идёт?

Йорик лизнул его в щёку, прямо поверх силиконового шрама, и Степанов рассмеялся — хрипло, надсадно, но искренне.

А потом он встал и пошёл. Не в сторону дороги, не от неё. Он пошёл туда, где за деревьями начинался посёлок, где уже зажигались первые утренние огни в окнах, где пахло дымом из печных труб и ещё, кажется, свежим хлебом.

Он шёл, и с каждым шагом из него выходил Шекспир. Выдыхался Гамлет. Отслаивался Призрак. И оставался только он — Степанов. Актёр, который упал в овраг, потерял память, но нашёл себя.

— Вот и всё, — сказал он сам себе, останавливаясь на опушке, где начиналась улица. — Занавес.

Он зажмурился от низкого утреннего солнца, бьющего прямо в глаза. Потом открыл их и увидел своё отражение в мутном оконном стекле крайнего дома.

Грим был всё ещё на нём. Страшный, неестественный, чужой. Но в глазах — его собственных глазах, живых, усталых, но ясных — он узнал себя.

— Сыграно, — сказал он. — Можно снимать.

Он потянулся к краю накладки у виска и вдруг почувствовал, что та начала отклеиваться сама. Силикон поддавался — от утреннего тепла, от слёз, от ветра и земли, от самого времени. Степанов осторожно потянул за край.

И маска поползла вниз, обнажая тёплую красноватую человеческую кожу. Его настоящую кожу.

Рыжий Йорик сидел рядом на траве, склонив голову набок, и внимательно наблюдал за этим медленным преображением.

— Ну вот, — выдохнул Степанов, держа в руке мокрый кусок силикона. — Теперь я уверен. Я — это я.

Он посмотрел на пса, потом на дорогу, потом на небо, которое уже перестало быть чёрным и стало просто утренним, серо-голубым, обещающим день.

— Пошли, Йорик. Завтракать. Призракам, говорят, еда не нужна. А нам — очень даже.