Мадама Баттерфляй как подарок

          Как всегда мои дети в конце весны озабочиваются поисками подарков к моему дню рождения. Как-то Костя позвонил с прогулки, мы поговорили за жизнь, но, в том числе, и об этом. Продолжая разговаривать, он зашёл домой, и первое, о чём его спросила жена: «Ты главный вопрос задал?»

         Павел позвонил совсем недавно с этой же заботой, но предложил вариант, не соглашусь ли пойти с ним на «Мадам Баттерфляй» 11 июня в театр Станиславского и Немировича-Данченко? Я согласилась сразу, и у меня на это было не пять причин, как у Игоря Николаева, а сейчас вот посчитаем.

          Во-первых, приятно получить такой подарок от сына, встреча с ним – уже была бы достаточным подарком.
           Во-вторых, я очень давно не была в опере вообще, и в «Стасике», так профессиональные музыканты называют этот театр, в частности.

            Ну и в-третьих, в этот день была работа, всех, кому должна, и кто должен мне, заодно обслужила: консультация перед экзаменом, приём долгов, дипломники.

          И вот мы подходим к очень большому театру, «он не прекрасен, может быть наружно, зато внутри хорош наверняка». И правда, внутри театр восхитителен, начиная с вешалки, с гардероба то есть. Фойе театра – это не одно помещение, там множество переходов, лестниц, галерей, залов, великолепный и очень стильный атриум, красота как она есть, одним словом! И изумительный бело-синий зал, и синий с золотым роскошный занавес, очень подходящий именно к этой опере, по-моему, внушают священный трепет перед предстоящим действием.

            Павел постарался – места отличные, пятый ряд, первые четыре места от середины не заняты, специальный мальчик и до начала, и после антракта охранял эти места от желающих их занять незаконно. Потому справа от меня никого нет. Наконец третий звонок, объявление об отключении телефонов, в яме появляется дирижер.

           Увертюра начинается со звуков японских (?) барабанов, занавес открывает пространство сцены, которое в первый момент кажется бесконечным. Декораторам удалось размыть разбелённым серым границы площадки, есть лишь горизонтальная поверхность сцены, а в стороны и в верх чуть колышется туман, разгоняемый причудливыми сачками выбежавших маленьких девочек. Появляется Ф.Б. Пинкертон, забирает у одной из девочек сачок, она и её подружки, испугавшись, мелко семеня и кружась, покидают сцену.

            И тут появляется лодка, с которой и вокруг которой будут происходить все события, и которая, видимо, воплощает аллегорию житейской лодки. В рамках этой аллегории, быть может, жизнь не имеет конечной «цели» в виде пристани; цель — само плавание, и это очень по-японски. Но это я сама придумала, что имел в виду режиссёр, мне неведомо.

          Первый акт движется своим чередом. Пинкертон размещается в лодке с комфортом и предаётся мечтам о Баттерфляй. Его отвлекает Горо, расписывающий достоинства дома, арендуемого на 999 лет, где Ф.Б. планирует обустроить любовное гнёздышко с гейшей, потом является американский консул Шарплесс, они выпивают. В ожидании заключения брачного договора «Мусумэ»*, Пинкертон рассказывает консулу историю своей любви и о желании жениться «понарошку» на молоденькой девушке, а Шарплесс предупреждает влюблённого, что для неё все может быть очень серьёзно.

         Появляется сама невеста в окружении подруг и родственников, весьма разнообразной и забавно наряженной толпы. Она рассказывает консулу историю своей грустной юности, слегка кокетничает с ним, заставляя угадать её возраст, и доказывает, что она действительно воспринимает этот «временный брак» за истинный настолько, что даже меняет веру – становится христианкой.

            Музыка сопровождает и направляет сюжет своим течением как река, то легко и свободно, то игриво и ласково, то вдруг резким рокотом предчувствия беды.
Прямо в разгар свадебного обряда появляется дядя невесты Бонза и проклинает Чио-чио-сан за вероотступничество. Пинкертона раздражают эти люди, он в гневе прогоняет их и утешает возлюбленную.

       Вместе в лодке они поют дуэтом "Viene la sera" (Вечер) и уплывают в чудесную страну Любовь, и Баттерфляй ещё не знает, что каждый житель там обманщик.

          В антракте поговорили с Павликом о колониализме и сюжете оперы как художественном воплощении его звериного лица. Имея в виду, конечно, прежде всего американский колониализм.

             Однако же оказалось, что после Каганавского договора, закрепившего колониальное господство США над Японией, такие же неравноправные договоры японцев вынудили подписать и Россия, и Англия, а там и Франция с Голландией подтянулись. «Временные жёны» были и у русских военных моряков. Так, старший сын Менделеева, Владимир, по воспоминаниям его сестры Ольги, будучи мичманом на фрегате «Память Азова», во время стоянки в порту Нагасаки обзавёлся «временной женой», которая впоследствии родила дочь.

          Но не все зрители были озабочены подобными размышлениями. Хотя, возможно, посетители, наполнившие все три шикарных театральных буфета, выпивая шампанское, закусывая его бутербродами с красной рыбой и колбасой или эклерами, делали это исключительно с целью снижения уровня предстоящего стресса.

            Я не помню никакого стресса, когда впервые узнала о существовании этой оперы и её героине. А случилось это при просмотре киножурнала «Новости дня», обязательном дополнении перед показом любого фильма в Ордынском Доме культуры. В одном из сюжетов «Новостей дня» речь шла о победе советской оперной певицы в международном конкурсе памяти японской певицы – первой исполнительницы роли Баттерфляй в Японии – Миуры Тамаки.

    В 1967 лучшей Чио Чио-сан была признана Мария Биешу, и я хорошо запомнила её причёску и кимоно, а только теперь вот узнала, что кимоно принадлежало той самой Танаки. Говорилось ли в киножурнале что-то о содержании оперы, не помню, а вот кусочек арии точно был. Таким образом меня просветили, в честь кого (или чего?) названы те вкусные шоколадные конфеты, что попадались в новогодних подарках.

        В отличие от сладких воспоминаний детства теперь я знала, что после антракта нас ждёт душераздирающая история девушки из Нагасаки, что словно бабочка к огню стремилась так неодолимо в волшебную страну, а попала в личный ад.

           Второй акт начинается с молитвы верной служанки госпожи Пинкертон – Сузуки. Декорации не просто лаконичны, они аскетичны. Изогнутая решетчатая конструкция – то ли аллегория волн морских (реки жизни?), то ли ступеней на Фудзияму (или гору у Нагасаки, какая разница), то ли лабиринт, где все входы прозрачны, а выхода всё равно нет. Лодка, скользящая по рельсам на сцене, или иным движителем перемещаемая. Сбитые из деревянных реек параллелепипеды, как пустые и без стенок ящики, выполняющие разнообразные функции – кафедры в консульстве при обряде бракосочетания, паланкина для дяди Бонзы, алтаря для молитвы Сузуки, беседки для самой Баттерфляй.

               Из молитвы Сузуки становится ясно, что Пинкертон уже три года, как уехал, оставленные им деньги закончились, жить дальше не на что, но Баттерфляй свято верит, что он вернётся, и запрещает всем разубеждать её. Она полна надежд, предаётся мечтам о встрече, но где-то в глубине души и её мучают те сомнения, что высказала Сузуки – они никогда не возвращаются. Она уже давно поняла, но не может пока поверить, что неверная страна – любовь, там каждый человек – предатель.

              Эту арию «Un bel di, vedremo» (В ясный день желанный) о несбыточном счастье, страдании, вечном ожидании, силе любви пели все знаменитейшие сопрано мира: Мария Каллас, наша Галина Вишневская, та же Мария Биешу. В «Стасике» нынче поют по-итальянски, а я вот нашла аудиозапись на русском языке – поёт Надежда Казанцева .

           Приходит консул с письмом от Пинкертона, Баттерфляй вне себя от счастья, нетерпеливо перебивает Шарплесса, не даёт ему прочитать письмо до конца.
В это время Горо приводит в дом нового жениха для мадам Пинкертон – Ямадори, он богат, он японец, он уже сватался, но Баттерфляй вновь, смеясь, его отвергает. Консул может наконец дочитать письмо до конца. Баттерфляй опять не слушает, она уверена – Пинкертон приедет!

          Слева чуть на заднем плане появляется Сузуки с маленьким мальчиком, тихонько с ним играет у той самой клетки из реек и прислушивается к разговору консула и своей госпожи.

            И тут Шарплесс задаёт странный вопрос: что вы будете делать, если муж не вернётся? Нет, нет! Баттерфляй в отчаянии. Она показывает консулу мальчика - самого прекрасного ребёнка в Японии, ведь больше ни у кого в стране нет таких американских голубых глаз. Его зовут Долоре (Страдание), а когда вернётся отец, его станут звать Джойя (Веселье).Шарплесс потрясен и обещает сообщить Пинкертону, что у того есть сын.

           Я вообще-то считаю нечестным приёмом эксплуатировать во взрослых игрищах детей, которых, как известно невозможно переиграть, но тут весь сюжет завязан на этом ребёнке. Не было бы трагедии, если не мальчик Страдание.

         Тут слышится выстрел в порту, Баттерфляй поднимается на лестницу и видит, как прибывает корабль Пинкертона. Она в страшном возбуждении, он вернулся, надо украсить дом цветами! Пусть будет много цветов!

         Именно на этой сцене я сломалась, точнее, произошло то, что почти всегда случается в театре, когда ты становишься не зрителем, а участником действа. Я помогала Баттерфляй и Сузуки развешивать гирлянды цветов на скорбных декорациях, беспокоилась, как бы она не упала и не потеряла сознание от счастья, когда уже понятно, что случилось большое несчастье. В музыке всё нарастает предчувствие беды, и тут...

          Сидевшая передо мной девочка-девушка в жемчужном ободке на голове так резко задвигалась в кресле, что поломала мне всю игру. Да, я продолжала с напряжением смотреть и слушать, но уже сочувствуя героине из зрительного зала, как жаль, как жаль…

       Наряженная в свадебное кимоно Чио Чио-сан, мальчик Страдание и Сузуки замирают в клетке из реек, украшенной гирляндами, ждать Пинкертона, и ждут, ждут его всю ночь. Сын засыпает на руках у матери, она уносит его внутрь лабиринта, и тут на лодке с молодой американской женой появляется Франклин Бенджамин Пинкертон. Он приехал забрать сына.

         Его накрывают романтические воспоминания, он поёт ариозо «Addio, fiorito asil» (Прощай, мирный мой приют), обращаясь всего лишь к дому, а не к женщине – матери его ребёнка. Для него этот дом — экзотическая игрушка, красивая клетка, где он коротко поиграл в японскую жизнь. Он оплакивает не утрату любви, а утрату своей иллюзии, своей молодости.

         Баттерфляй понимает, что надежды у неё нет, как нет будущего у её сына, если он останется в Японии, ведь согласно тому же закону о «Мусумэ», она сама лишена гражданства, и сын станет изгоем. Она просит новую законную жену позаботиться о мальчике и велит всем уйти и вернуться через полчаса, когда она сможет передать сына отцу.

    В траурном кимоно со шкатулкой, где лежит кинжал её отца-самурая и на котором написано «не можешь жить с честью, умри с честью», Баттерфляй поёт ««Con onor muore». Она готова проститься с этим миром, но тут прибегает её сын. И душераздирающее прощание матери с ребёнком, потрясающая аргументация как воплощение материнской любви: «Чтобы ты мог поехать туда, за море, и не терзаться, когда вырастешь, что оставил меня.» Она отправляет его поиграть корабликом, который он недавно получил в подарок от мачехи.

      Преданная любимым мужем, забытая родными, отвергнутая собственной страной, лишённая возможности быть с сыном, она входит в лодку и сводит счёты с этой жизнью.  Но умирает не как брошенная женщина, а как самурай, восстанавливающий свою честь перед лицом предательства. Она уходит с песней, и финальные аккорды звучат как её победа, а не как поражение. Лодка медленно плывет по сцене, унося Баттерфляй в последний путь.

         А когда зал взрывается овациями, я чувствую не горечь, а свет, ведь искусство — сильнее смерти. Я пришла смотреть на чужую трагедию, а ухожу с чувством невероятного, почти детского счастья. И мой сын – вот он, со мной рядом. Он подарил мне этот бело-синий зал, он заставил меня снова чувствовать, волноваться, плакать и улыбаться сквозь слёзы.

Спасибо, Павлик!

Это был прекрасный вечер и замечательный подарок!




         *Мусумэ – «временная жена» – термин, обозначавший в Японии конца XIX века тип отношений между иностранным подданным и японской подданной, согласно которому на время пребывания иностранца в Японии он получал в пользование (и содержание) «жену». Традиционно с иностранным подданным заключался контракт, по которому он получал в полное распоряжение подданную микадо, обязуясь в обмен на это предоставить ей содержание (еду, помещение, наёмную прислугу, рикшу и т. д.). Такое соглашение заключалось на месяц, и при необходимости продлевалось.