Юда

«Краски не лгут.
Лгут только те, кто их смешивает.»


Этот избыточно яркий пейзаж таил в себе что-то невыразимое. Взгляд художника улавливал мельчайшие детали, все переливы растительных красок, их натуральное природное буйство. Закат на краю поля разливался алым — густо, почти не оставляя места синему. Словно кто-то пролил краску, и она медленно растекалась вширь. Кипрей стоял стеной, выше пояса, и ветер шевелил его длинные свечи, увенчанные кистями чуть растрёпанных лепестков. Нет, это не было скучно или однообразно: цвет распадался на оттенки, смешивая малиновый, сиреневый и пурпурный, рождая нечто прекрасное.

Егор стоял на пригорке и смотрел вдаль, и не замечал ничего, кроме этого цвета — сочного, как на губах Киры, когда она улыбалась тогда. Тогда… Он приехал сюда, чтобы забыться, но понял, что этого не суждено: здесь всё напоминало о ней.

Егор приходил сюда третий день подряд и каждый раз просто стоял и смотрел, как догорает закат, как его пламя сжирает ещё один день его жизни — такой пустой без неё. Мольберт так и оставался закрытым, ненужным, чужим. Теперь всё в этом мире было чужим.

Чёртовы мысли. Егор помассировал виски и уже собрался уходить, наклонился, потянул ремень этюдника, как вдруг почувствовал лёгкое движение.

Подобно ослепительному лучу, разрезающему напополам пестроту пейзажа, на поле из ниоткуда появилась лёгкая женская фигурка. Она двигалась, не касаясь земли, как будто её несло ветром, но ветра не было. Она вскидывала руки и опускала их, словно это были крылья. Тело изгибалось плавно, но в движениях чувствовалась сила. Егор не видел её лица, только фигуру — тонкую, почти невесомую, едва заметную в угасающем свете. Но он мог поклясться, что от её тела исходит сияние. Все цветы на поле тянулись к ней, покачиваясь в такт её движениям, а она летала, чуть касаясь стройными ногами голов соцветий.

Она танцевала.

Егор смотрел не дыша. Движения танцовщицы становились всё жарче, всё стремительнее — словно вихрь. Её тело вспыхивало, когда на него ложились огненные краски заката, и тут же рассыпалось золотыми искрами, чтобы снова взлететь вверх. Но вдруг она остановилась, повернула голову в его сторону и исчезла. Испарилась, будто её не было вовсе.

Поле сразу потускнело. И всё же краски никуда не делись, не померкли вместе с видением — они продолжали жить. Егор, впервые за много месяцев после смерти Киры, почувствовал желание снова писать.

___

Егор лежал в кровати и мысленно перебирал увиденное. Странную плясунью. Думал об игре света на её теле — это что-то нереальное, что-то запредельное, не подвластное законам физики. Почему ей так радовались цветы, точно она солнце. Его пальцы покалывало — это было такое приятное и почти забытое чувство. По потолку, в лунном свете, яркими пятнами распускались цветы кипрея. Они качались, шептали, звали его, расступались, приглашая идти вперёд. И Егор шёл… пока не провалился в сон.

___

Кира. Измученное и бледное лицо, почти пропадающее на фоне больничного однообразия и полной стерильности. Её кожа стала прозрачной, с едва заметной синевой у висков, где тонкая паутинка вен просвечивала сквозь неё. Серые больничные стены высасывали краски — обесцвечивали.

Егор старался не смотреть на жену, уставившись взглядом в единственное яркое пятно — кнопку вызова медперсонала. Гладил Кирину холодную руку, податливую, лёгкую, и не отрывал взгляд от красного безжизненного зрачка.

Время тянулось слишком медленно. Минуты… Они собирались из прозрачной жидкости в круглые капли, чуть качались, тяжелели, а потом срывались вниз, в прозрачный ручеёк, ведущий к её руке. Кап… кап… кап… — тихие шаги уходящего времени.

Этот звук гипнотизировал. Настолько, что Егор почти не дышал, в висках стучало, всё плыло. Он, кажется, отключился. Пока не почувствовал, как кто-то трясёт его за плечо — резко, больно. Толкает.

Он вскакивает. В голову проникает резкий и болезненный крик приборов жизнеобеспечения. Белыми чайками кружат врачи.

Егору кажется, что Кира смотрит на него глубокими озёрами глаз. В этих глазах нет страха, только удивление, как будто она видит что-то, чего не видит он. Мышцы её лица расслабились. Кира улыбалась. Уголки губ чуть приподнялись, и в этом движении было столько нежности, столько любви. А на губах, после смерти вдруг ставших яркими, — цвёл кипрей.

Егор закричал…

___

Утро застало его идущим в направлении поля. Мольберт, холст, закреплённый на подрамнике. Он ничего не планировал, боялся растерять появившуюся решимость. Просто шёл. И только дойдя до вчерашнего места, где он видел таинственную танцовщицу, почувствовав запах свежих красок, ещё пахнущих маслом, понял, что действительно готов.

На холст лёг первый яркий мазок.

Она пришла не сразу. Солнце уже выпило всю синеву и допивало малиновый цвет иван-чая. Егор стоял, опустив руки, провожая день. Усталый, но довольный собой.

Тихий шелест, словно ветер погладил травы. Дзынь. Первый золотистый блик. Цветы кипрея потянули заострённые головы к ногам танцовщицы. Егор спрятался в тени мольберта и почти не дышал, боясь спугнуть волшебство.

Она снова танцевала. Медленно, почти лениво, едва касаясь цветов кончиками пальцев. Дзынь. Золотые блики вспыхивали то справа, то слева, цветы клонили головы, повторяя движения танцовщицы.

Егор писал. Холст быстро покрывался мазками. Кисть летала, ловя движения и воспроизводя их слой за слоем, не выстраивая свет, просто порхая в такт. В этот раз девушка не исчезла — она танцевала, пока солнце не ушло за горизонт. Его последний луч пронзил её стройное тело, оно на мгновение вспыхнуло и рассыпалось сотней тёплых искр. Егор опустил кисть.

На следующий день она пришла снова. И снова. Егор просыпался раньше, чем вставало солнце, наспех ел и шёл на поляну. Поправлял, добавлял цвета, огня, и ждал. Затаив дыхание, ждал её появления. Ждал свою музу. Она появлялась. И танцевала для него. Всё быстрее, всё яростнее. Иногда он слышал её смех. Иногда песню — такую лёгкую, нежную, но без слов. Что-то неуловимое, нечеловеческое.

Егор уже не видел холста, только её целиком — горячую, живую, неуловимую. Теперь она была везде, предлагала себя в каждом мазке, в каждом слое краски, в самом свете, что падал на холст.

Егор улыбался впервые за долгое время. Он снова был счастлив. Очарован.

___

Полотно было почти готово. Оставалась лишь пара завершающих штрихов.

Сегодня она танцевала иначе. Медленно, почти нежно. Егор чувствовал: каждое её движение было прощанием. Он не хотел в это верить. Часто отвлекался, стоял и просто смотрел, как она танцует — для него.

Время заката прошло. Догорев, последний луч коснулся её плеч, и она вздрогнула, подошла к нему. Близко. Настолько близко, что он почувствовал теплоту её тела, запах трав, исходивший от её волос, лёгкое дуновение ветра и что-то ещё — что-то древнее и дикое.

Она прикоснулась к его губам. Поцелуй был жарким, пьянящим. Он потянулся к ней навстречу, но она отстранилась, тая под его пальцами, и исчезла. Навсегда.

Он остался стоять у холста, на котором пламенел кипрей и она танцевала для него. Ей больше нечего было ему дать. А ему — взять. Картина завершена. Она больше не придёт.

___

Москва гудела, как растревоженный улей. Выставка, свет, репортёры, возбуждённые лица. А в центре зала — она, его новая картина, его триумф, его победа. Он чувствовал тепло, которое исходило от неё; чёрный шёлк не мог скрыть страсть и ту, что вернула ему желание творить. Совершенная, живая. Его.

Защёлкали вспышки, отражаясь в хрустале бокалов с золотистым игристым. Чёрный шёлк потёк, обнажая его детище…

Тишина лопнула — гул голосов, звон разбитого стекла…

Чёрный хаос жирными мазками покрывал полотно. Густой, маслянистый, словно кто-то выплеснул на него всю свою боль, агонию, размазав грязной тряпкой. В самом центре этого безумия пульсировало пятно, глубину которого невозможно было измерить. И оно жило, дышало.

Егор медленно повернулся к картине, протянул руку и нежно погладил холст…


* Юда – В славянских поверьях (особенно у гуцулов и болгар) Юда — это демон, дух гор и воздуха. Может явиться как красивая женщина, может — как вихрь, как тень на снегу, как свет в чаще. Опасна...