Лучший друг

Действующие лица:
РАССКАЗЧИК – 40 лет

Привет, Коля. То есть Николай.

Я помню, ты сказал: «Не надо Коля говорить, а то оператор написала: «Привет, Оля».  С тех пор на пейджер тебе сообщения оставлял: «Привет, Николай». И ещё: «Извини, если побеспокоил».

Это после того, как ты сообщение на пейджер Соколу послал, а там  разборки были как раз, и тебе предъявили, что не в тему от тебя запиликало. Чуть стрелу не обломал. А ты говоришь: «А за мной косяков вообще нет. Нет, и всё. И тут сообщение не в тему».  А какие косяки за тобой? Ты же не куришь, не пьёшь. Да и вообще. Ровный пацан, как у вас говорят. Какие бандитские разборки, ты не сказал. Сказал однажды: «Рассказать бы тебе историй, чтоб роман о бандитах написал. Но нельзя: нас убьют. Обоих».

Недавно поймал себя на мысли, что ничего о тебе не знаю. Чем ты в своих бандитских кругах занимался? Может, людей убивал? Хотя вряд ли. Ты как-то сказал: жалеешь, что всю жизнь бил людей. Это когда я сказал, что я тряпка, никого никогда не бью. А надо бы.

В общем, извини, если побеспокоил. Так писал тебе на пейджер. Так писал тебе на пейджер, и ты ни разу не сказал: «Да ты чё? Нафига передо мной извиняешься? Я же не бандит для тебя. Это эти бандиты, а я-то нет». Ну, примерно так.
Не сказал. Но и сам не извинился. Хотя есть за что.
Мне кажется, мы с тобой знакомы всегда.

В детские сады только разные ходили. Из детского сада у меня есть фото с Андреем. Мы зайчики на нём, такие, с хвостиками, с ушами. Безобидные. А с тобой-то мы не зайчики, мы качки здоровые. Ну ты, по крайней мере. Я сейчас уже потерял былую форму.

Мы учились с тобой в одной школе, с первого по последний класс, все десять лет. В разных классах, правда. Хотя в последнем, одиннадцатом, класснуха твоя… Как её? Людмила Геннадьевна. Звала в твой класс. У тебя же гуманитарный. Вы учили русский язык и литературу углублённо. Ты ещё сказал мне, когда я символистов читать начал: «Чё? Ты не знаешь Мережковского и Гиппиус? Так мы в школе их проходили!» Вы проходили. Не я. А я люблю русский и литературу, у меня способности к ним. Но я отказался. Потому что твои одноклассники сплошь хулиганы. Гопниками их зовут. А раньше звали – нормальные пацаны. Которые бьют всех, между собой, как волки, грызутся, шансон слушают и учатся на двойки и тройки – они нормальные пацаны. А хорошисты и отличники – лохи.

Кто в твоём классе-то был? Харакири был, Вовчик, Кирюшка – навскидку называю, у тебя весь класс – криминал. Они толпой кого-то били всё время, забирали у кого-то что-то. Вообще, они искали драки. А я бегал от драк. Точно альбатрос Бодлера. «Зажжённой трубкою матрос его пугает и дразнит с хохотом, прикинувшись хромым». Ну, трубкой меня сильно не дразнили. Я середнячок был, между лохами и нормальными пацанами. Можно сказать, повезло. В отличие от Кулешова, которому Вовчик всёк на выпускном.

В одиннадцатом классе твои одноклассники всей толпой пошли  к Богдану на бокс. А он же бандит. Мы с ним потом ещё пересеклись. Помнишь? А вообще Богдан хорошо устроился: секцию по боксу вёл и воспитывал торпед, как Урфин Джюс деревянных солдатов. Волшебный порошок презрения в головы ученикам насыпал, рассказывал им, что они могут бить всех. Кто их слабее. И превращал подростков в торпед. А торпеды посылал барыг трясти. Или как там было. Я же не знаю, ты не рассказывал.
В четырнадцать лет отец подарил мне мяч. Полупрофессиональный. Ну, отец такие подарки всегда делал: с размахом. То ли он любовь свою так выражал, то ли с матерью соревновался. Хочется верить в первое. Тем более, все вокруг говорили, что он меня любит. Как будто я сомневаюсь и меня убедить надо. Но и реально он ни разу меня не ударил. Ругал так по мелочи: типа, пылесосишь плохо, или картошку чистишь не так. Как будто есть инструкция по тому, как картошку чистить, там, по наряду-допуску, что ли, и я такой, ага, посмотрел в наряд. Поручается: почистить картошку. Наряд выдал отец, ответственный руководитель он же, производитель – сын, зашедший в гости. Вот нафига мне всё это знать? Среди ночи разбуди, я тебе расскажу: «Наряд-допуск – это задание на производство работы, оформленное на специальном бланке установленной формы…» Наизусть. Нафига? Мне и в вузе всё это неинтересно было, и сейчас. Я о пути героя Воглера только узнал. Представляешь? Это способ написать интересную историю. Там сначала мир повседневности, потом – зов к странствиям, отвержение зова. И так далее. Путь героя и стихи Бодлера – вот что мне интересно, а не спать, укрывшись телогрейкой на работе. Я этой телогрейкой два высших образования укрываю и зря потраченную жизнь…

Короче, отец командовал всё время. На стройке своей привык.
Мяч. Я же о мяче говорил. Сколько мне горя он принёс. А ведь подарок отца, шикарный подарок. Это кому? Гераклу шубу из льва подарили? Геракл надел её и отравился. Ну и я отравился мячом. Его всё время пытались забрать. В наших с тобой любимых девяностых в нашем с тобой любимом Зиминске у подростка всё время что-то пытались забрать. И не только у подростка. У взрослых деньги забирали бандиты, у подростков – школьные хулиганы. Гопники. Ну, теперь-то я имею право так их называть. А не нормальными пацанами. Где там нормальность? Люби себя и плюй на всех. Ну, это их норма.

С детского сада у меня был лучший друг и сосед Андрей. Тот самый, с которым мы зайчиками были на фотографиях. Андрей взял у меня мяч поиграть, пока я делал уроки. И Толстый, с Ленина который Толстый, захотел мяч забрать. Андрей мяч не отдал, и спустя пару часиков Толстый пришёл с гопниками. И привёл с собой Харакири и Вовчика. Там кто-то ещё был, я не помню. Ну, они сказали Андрею: «Отойдём». И пошли с ним с горы от нашего дома, к школе. Там закуток такой в углу…

И Вовчик, когда я тоже пошёл, спросил: «А ты куда? К тебе претензий нет». А я всё равно пошёл. Потому что мяч мой, и друг мой. И я спросил ещё: «Бить будете?» Вовчик от удивления чуть не подпрыгнул, говорит: «Тебя – нет, его – да».
Когда мы спустились по лесенкам, Андрей не растерялся и говорит: «Давайте я с Толстым – раз на раз?» Твои одноклассники, Коля… Николай. Растерялись. Ну, здравое же предложение. Раз на раз – по понятиям. Мы же по понятиям росли. Я вообще до двадцати пяти думал, что понятия – самое справедливое, что есть на свете. Законы, заповеди – всё чушь. Понятия! Мне за тридцадку завалило, когда ты мне рассказал. Ты сказал: «Все понятия – такая шляпа. Я пацана тогда откусать хотел. Ну, потому что мы с ним кентовались нормально. Соколу рассказываю: так и так, пацан не виноват. А мне Сокол говорит: «И что, по-твоему, я дурак?» Что я ему отвечу? А? Кто сильнее, тот и прав. Вот и все понятия». Сказал ты. Понятия. Не говоря о том, что понятия выдумали блатные для своей блатной жизни, к которой дети никакого отношения не имеют.

По понятиям биться один на один – справедливо. Андрей лихо всёк Толстому, и Вовчик тут же подлетел к Андрею и всёк ему. Исподтишка. А когда я закричал: «Договаривались раз на раз!», Вовчик напротив меня встал, посмотрел на меня взглядом бульдога, как он умел, когда в глаза ему смотришь – а мыслей в них ноль, пустота, инстинкт драться, – и спросил: «Ты чё? Судьёй будешь?» Я на Андрея смотрю, а он на одно колено припал, будто предложение Вовчику делает, – он упал, поднимался и на одно колено встал, – и Андрей беззвучно мне: «Не надо». Потому что нас убьют здесь. Обоих. И закопают на углу школы. Эти дети со взглядами бультерьера.

Я так обрадовался, когда мяч однажды исчез.

(Пауза.)

Я выкинул его. Отнёс на Ангару и бросил в воду. И поплыл мяч по холодным волнам со всеми моими проблемами вниз по Ангаре. Мяч, который всё время пытались забрать. Шикарный подарок отца. Я смотрел на мяч и думал: «А предприниматели, которые долго старались, деньги занимали, товар закупали, помещение снимали, ремонт в магазине делали, людей нанимали, бухгалтера нанимали, налоги платили, зарплаты платили – они. Они тоже бросали свои мячи с бизнесами в Ангару? Потому что их пытались всё время забрать».

(Пауза.)

А ты сам потом барыгой стал. Ну, предпринимателем. Я не хочу тебя обидеть. Но вы же так говорите. Барыги, черноспинки. Работяги, как я, – черноспинки у вас. Но при этом мужик по понятиям не западло, нет. Ты учил.

Расскажи, как ты делал это? Ну, чисто технически. Одновременно начал? До вечера барыжил, а вечером крышевал? Или как? Или не одновременно? Сначала крышевать бросил, а потом бизнес открыл? Мне кажется, одновременно. Ты позже отошёл от дел. Но я не знаю, как и что. Я ничего не знаю о человеке, за которого готов был отдать жизнь.

Мне такая мысль однажды пришла. Что ради тебя я бы рискнул жизнью. Глупость такая.

 Я сейчас думаю: как вообще в голову могла прийти мысль отдать жизнь за кого-то? Кто мне внушил? Детские книжки? Я же читал с утра до вечера. Я был лучшим читателем библиотеки. Обо мне даже в газете писали.

Или мультфильмы эти: друг в беде не бросит, лишнего не спросит? Вот что значит – настоящий верный друг…

 Другой твой одноклассник, Кирюшка, вместе с Харакири, Толстым и ещё кем-то толпой в девятом классе избили Димана Новикова.

Там история интересная: Диман же приколист, лёгкий такой паренёк, в шутку потрепал за волосы Мякишева, ещё одного твоего одноклассника. Ты с ним тоже рамсанул в девятом. А Мякишев выпендривался дофига, а когда ему возражали, звал толпу хулиганов, гопников. И человека били.

И вот Мякишев навыпендривался перед Диманом, он его потрепал за волосы. Мякишев стуканул своим, и  твоим, одноклассникам, и они толпой избили Димана. Исподтишка. Кирюшка со спины бил, я помню. На дерево запрыгнул, на руках повис, и ногами пинал в спину Димана Новикова.

А потом у тебя такая же история была с Мякишевым. Ты всёк ему, и на тебя толпой пацаны с Ленина напали. Но тебе повезло: толпу Швед остановил. Он же, да? Он закричал: «Вы чё толпой? По одному не можешь – всё, досвидос». И остановил. А твоих одноклассников не остановили. Они избили Димана. И ещё много кого.
Я отказался переводиться в твой класс. Там только ты нормальный, остальные – малолетние бандиты. Мякишев, кстати, после девятого вылетел из школы, как большинство малолетних преступников. А Вовчик и Кирюшка остались. Они в одиннадцатом классе записались на бокс, Вовчик научился драться, как дьявол, и всё… Его было не остановить.

Он бил всё что движется и дышит. Специально драки искал. Он и твои одноклассники задирали на улице взрослых мужиков и дрались с ними. Вовчик, конечно, – бог уличных драк. Он вырубал с одного удара. Точно попадал в глазное яблоко. Со скоростью ветра. Бам – и всё.

Однажды в кабаке, ну, буквально перед смертью, подругу Вовчика мужик пригласил на танец потанцевать. Вовчик поднялся и всёк ему. А там кентов три столика сидело у мужика. Вовчик потом рассказывал: «Пока они по одному подходили, я их вырубал, а потом тяжело стало». Мужики оказались из органов, самое смешное – они сами попросили: «Остановись. Ты не знаешь, кто мы». А Вовчик ещё им заорал: «А вы не знаете, кто я!» А кто он? Великий гопник, который сидит на кортах на здании школы, щёлкает семечки и смотрит на свои владения вдаль: на дворы, на подвалы, на кабаки. На тёмный жестокий дикий мир, где нормальные пацаны живут. А за их пределами, в лучах неприятного света, тусуются лохи. Ну, я не понимаю, как он себе это представлял. Не знаете, кто я, говорит.

(Пауза.)

В детстве меня три вещи поразили: книги, музыка и бодибилдинг. И как троица коней, они так меня и несут. И уносят меня, и уносят меня в звенящую снежную даль, и уносят меня три белых коня: бодибилдинг, музыка и книги. Книги. Как только в школе меня научили писать, я сразу стал писать рассказы.

В школу летел, как на крыльях, на крылатом коне из книг: там же мы рассказы читаем, сочинения пишем. Я бы и дальше летал на крылатом коне. Но школьные эксперименты, как ножницами обрезали мои крылья. Бах – и всё, на земле лежишь.
В десять лет я написал целую повесть. «Сигаретка» называется. Тетрадку клеточную крупным шрифтом исписал и назвал повестью. Смешно так. Ну, не смешно. Сейчас смешно. А тогда на полном серьёзе я писал, как главный герой, как затянется сигаретой, его то в будущее, то в прошлое кидает. Ну, как меня сейчас. Пока герой курить не бросил, его так и бросало. Я же ребёнком был, для меня курильщики воплощением зла были. И пьяницы. Не так давно я с пуделем на пару за ними по улице бегал и лаял на пьяных.

(Пауза.)

Музыку подростком полюбил. А бодибилдинг лет в 11. Отец, при Союзе тогда ещё, каждый год летом ездил в Сочи и брал меня с собой. Они с матерью развелись, когда мне было три года. И эти три года в квартире молнии летали и громы гремели: два начальника со стройки в одной семье. Всё выясняли, кто из них главный начальник, а после развода борьба через меня началась: кто мной управляет, тот и начальник в семье, даже бывшей.

Меня выдавали отцу на выходные и летом на месяц – в Сочи. У меня все летние каникулы в Сочи проходили. Потому что ещё один месяц я проводил там с матерью. Это соревнования были: с кем отдых лучше. Родители меня из рук в руки передавали, как эстафетную палочку. В  аэропорту прямо, чтобы не контактировать друг с другом.

Потом спрашивали  меня: «С кем больше в Сочи понравилось?» Каждому я отвечал, что с ним. Чтобы не обидеть.

Отдых с отцом, конечно, был фееричный. Каждый вечер, только усну, отец уходил в кабак. Представляю, как он сидел, прислушивался к моему дыханию, ждал, когда усну. И только дыхание становилось ровным, на цыпочках выходил из комнаты, открывал дверь, а там – за дверью, играет кабацкая музыка, полуголые девушки ходят, шампанское льётся рекой. Просыпался я в тишине. На столе у кровати стояла жареная курица из кабака, отец спал на соседней кровати, то ли пьяный, то ли с похмелья.  Я съедал остывшую курицу, шарахался по улице, возвращался, будил отца. Мы с ним шли на море. На пляже отец засыпал. А перед тем, как уснуть, давал мне деньги на кино и барсетку. На сохранение. Чтобы, пока спит, не украли. А в барсетке – все наличные отца. И я, одиннадцатилетний, шёл в кино с барсеткой, полной денег. Хорошо, никто не знал об этом.

Отец любил широкие жесты. Это был его козырь в борьбе за власть. Если покупал велосипед – это был самый дорогой велосипед в магазине, а если отдыхал с ребёнком в Сочи, то водил его на все детские ништяки. Мама так не могла. Она экономила.

Так я попал в цирк. В цирке, как обычно, клоуны смешили народ, девочки с голыми ногами ходили по канату, тигры прыгали через круг, мотоциклисты трюки исполняли. А потом – раз! – и неожиданно на сцену вышли культуристы.

Я офигел, как увидел их! Ну не может человек так мышцы надуть. Это фокус какой-то. Я такое раньше только в книге про греческих героев видел: Геркулес, Спартак, атланты. Картинки нарисованные. А они живые. С настоящими мускулами. Тигры и клоуны меньше настоящие, чем эти мышцы.

Я так впечатлился мускулами, что стал искать их везде. Я скупал чёрно-белые фотографии культуристов в киосках, я смотрел все фильмы с ними, комплексы для качков в журналах и газетах искал, гантели дома тягал. В тринадцать даже пробовал сходить в спортзал к Северову. Он в моём доме жил, помнишь? У меня ничего не получалось, и я бросил.

 Ну ты же помнишь: раньше не было спортзалов для качков. Таких, как сейчас. Самодельное что-то у кого-то. А у Северова отец – штангист бывший. Ты, наверное, не знаешь. Ты сразу к Терентьеву в зал пошёл. Отец Северова где-то гантели достал, штанги, самодельные скамейки, тренажёры, договорился с ЖЭКом о помещении, и организовал спортзал. А сам запил и бросил спорт.
В шестнадцать лет я захотел вернуться в качзал. И мои знакомые одногодки попросили Северова пустить их. Ну и я попросил. Северов сказал: «Зайдите позже». И вот мы позже заходим, всем Северов говорит, когда прийти: ты завтра, ты послезавтра. Всех пустил, кроме меня. И я спрашиваю: «А мне когда прийти?». И Северов говорит: « Да никогда».

Я думал, сквозь землю, то есть сквозь ступени бетонные в подвал провалюсь. В Аид самый. А там котлы стоят для таких, как я, кого в зал не пустили, и я в котёл упаду, и меня варить будут черти с огромными мускулами. На стенах подвала плакаты с профессиональными культуристами висят, мои одногодки бицепсы качают и смеются надо мной, как я в котле обидой захлёбываюсь.

(Пауза.)

Все, кого пустили, они бросили спорт, а я стал ходить в спортзал на Высотку и через полгода превратился в горку мышц. Ну, не гору, как у профиков, а в горку. Такой мини-качок, качок-карапуз. Я смотрел на себя и не мог поверить, что человек в зеркале с мощными руками и плечами и узкой талией – это я. Потому что занимался шесть раз в неделю. Даже больше, чем Дориан Ятс, мистер Олимпия в то время.

В зал к Терентьеву… Он же у тебя тренером по хоккею был, да? Пока в предприниматели не ушёл. В зал его самодельный на Высотке привёл меня сосед мой Ваня. Он там где-то что-то услышал о спортзале. На базе продуктовой. Спортзал в сарае, с отоплением болерами, и рядом база продуктовая. Ну, сказка, а не зал, да? И двуличный тренер по паурлифтингу. В нём две личности боролись: сварщик и алкоголик, мистер Джекил и Мистер Хайд. Мистер Алкоголик победил. Ведь тренер был третьей личностью. Ты потом говорил: он вообще ни бум-бум в спорте, просто на соревнованиях у всех комплексы тырил и эксперименты ставил на нас.
Как вспомню, как мы добирались до зала! Это уже один из подвигов Геракла просто. За город! Там же цивилизации нет. Пятьдесят минут на автобусе ехать и пешком – двадцать идти. На Высотку эту. А там ещё колония рядом. Идёшь, а за тобой зеки наблюдают. На поселении.

Мы с Ваней пришли в сарай-спортзал, посмотрели его, и я на базу продуктовую попёрся, а там мужики обедали, грузчики, наверное, и я их спрашиваю: «А можно нам в спортзал ходить?» Они офигели, оторвались от сковородки, прожевали жареную картошку, посмотрели на нас, так – оценивающе, типа прикидывали, потянем ли, и говорят: «Можно». Хотя отношение к спортзалу никакого не имели. Вот, ещё один подвиг Геракла. Победили Цербера.

Тебе проще, ты к бывшему тренеру в зал ходил. Со своим соседом и одноклассником Красновым.
Ты с ним тренировался, а я – с Ваней.
Я понимаю: ты всё это знаешь, но мне надо ртом проговорить всю цепочку событий. Иначе не понятно, к чему я.

Мы учились во вторую смену. После школы я заходил за Ваней, будил его, потому что Ваня спал в семь вечера, шёл домой, ел, переодевался, собирал спортивную сумку, возвращался к Ване и час ждал его в подъезде.

А у нас же – что? Детство девяностых было. Время великих экспериментов. Один из них – собрать всех педагогически запущенных детей в один класс. В каждой параллели. И назвать классом коррекции.

И мне кажется, действительно, класс коррекции корректировал жизнь всех остальных учеников и учителей в школе. В худшую сторону, правда. Но ведь корректировал.
Каждый класс коррекции был бандой малолетних преступников. От него страдали все остальные классы в параллели. А от нашей параллели страдала ещё и параллель вверх и все вниз до первого класса. Потому что к нам из какой-то деревни приехал второгодник Чертёж. Он возглавил нашу банду коррекции.

Угол школы был ареной для гладиаторских боёв. На углу школы вечно кто-то с кем-то дрался. И рядом всегда эта банда. Они, точно император и сенаторы, наблюдали: Чертёж, Жмурик, Канурик и одноклассники твои.

Ничего хорошего эта банда не делала. Я навскидку вспомнить не могу, из кого-нибудь хороший человек вырос в итоге? Жмурик сел, Канурик от передоза умер, Мякишева убили, Чертёж бомжует где-то.

В баскетбол хорошо эта банда играла. Да и то не очень хорошо. Во время игры на соревнованиях между школами коррекционные мальчики угрожали соперникам. После игры часто избивали команду другой школы. Особенно если проигрывали. Нашу школу в итоге сняли с соревнований.

В девятом классе мы всей школой пошли бить пацанов из другой школы. Кто-то попросил жмуриков-кануриков отомстить за него. И я пошёл со всеми. Ну, хотелось со всеми быть, в обществе, которое вокруг тебя. Типа я с ними, не сам по себе, с друзьями.

Я раньше думал как? Если дружишь с хулиганами, с гопниками, –   они тебя не тронут. Наоборот, помогут, когда надо. У «Наутилуса» песня есть: «Если ты пьёшь с ворами, опасайся за свой кошелёк». А если с гопниками дружишь, опасайся за свои жизнь и здоровье. С бандитами тоже дружить нельзя. Это в фильмах они хорошие парни, борются с несправедливостью мира, а в жизни бандиты – люди, которые зарабатывают на жизнь грабежом, вымогательством и убийством.

Наша толпа успела избить пару пацанов из чужой школы, пока старшаки из этой школы не увидели и не избили наших. Тех, кто не сбежал.

Вторым экспериментом школы в девяностые стал отбор учеников после девятого класса. Отбирали самых породистых. А если быть точным, не тех, кто лучше всех учился, а тех, за кого попросили родители. Мама Вани одна воспитывала двух детей. Она не попросила за Ваню, и ворота в прекрасные два последних класса захлопнулись перед его носом.

И открылся портал в ад. В фазанке, где Ваня дальше учился, на уроке под партой передавали манагу и пили прямо в классе, на перемене кого-то снова били. Короче говоря, все классы коррекции города перетекли в фазанку и весь школьный ад перешёл в училище.

Я сейчас это говорю, и людям, которые учились в фазанке или в моей школе, может показаться: я преувеличиваю, не так всё страшно, вообще нормально было. А это как раз страшно. Если нормально жить среди гопников с их кривыми законами. Лучше всего они в мультфильме «Чертёнок № 13» сформулированы: «Люби себя и плюй на всех…» Я бы к этому ещё добавил: бей слабых, пресмыкайся перед сильными. Мне кажется, это лозунг гопников. Его можно в устав гопников записать. Чтобы каждого педагогически запущенного ребёнка, когда в гопники принимали и он приносил клятву, положив руку… нет, положив на все нормы морали, он произносил лозунг: «Клянусь бить всех, кто меня слабее, желательно толпой, и пресмыкаться перед сильными».

(Пауза.)

Не стал Ваня учиться в училище. И работать не стал. Так и сидел дома, переживал, что его в десятый класс не взяли. И чем больше Ваня переживал, тем больше погружался в депрессию. А там, где депрессия, там и лень. Они вместе сидят в погребе души в темноте и сырости, и бетонная серая депрессия обнимает зелёную желеобразную лень. Как инь и янь сплетаются друг с другом.

Каждый день после школы я по часу ждал Ваню в подъезде под дверью. А ведь потом нам ещё на автобусе ехать и идти в гору через колонию. Там идёшь вдоль этих хибар, как Данте по кругам ада: здесь грешники, которые на машине кого-то сбили случайно, дальше – воры, потом – мошенники, убийцы. А наверху на горе – качки в сарае на продуктовой базе. И в спортзале тебя ждёт не Беатриче, а твоя любимая штанга, ради которой ты по кругам ада и шёл.

Ну, мне надоело ждать Ваню с его депрессией и ленью, и я стал ходить в спортзал один.

Ну и встречал вас с Красновым там. Нам было по шестнадцать, и мы, как атланты, хотели поднять весь мир на своих руках. В трёх вариантах: в жиме лёжа, приседаниях и становой тяге.

Сначала я хотел догнать по весам Краснова, потом – тебя. А потом вдруг мы стали тренироваться одинаковыми весами. Из рук в руки с тобой штангу передавали, глядя друг другу в глаза: повторение ты сделал, передал штангу мне, я сделал – передал тебе. И мы договорились приходить в одно время, по одному комплексу заниматься, после школы вместе ехать в спортзал. И Краснов куда-то исчез.

А дефолт помнишь? Все деньги превратились в фантики. И настал голод. Так случается, что нищета и голод всегда вместе. Как депрессия и лень. Старуха в рваном трухлявом платье и мальчишка с рёбрами, как у стиральной доски. И вот стоят они в центре Зиминска у памятника в виде кандалов и наблюдают за его жителями. А Зиминск полностью зависит от ЛПК. Лесопромышленный комплекс стал чахнуть, как раненый дракон, который лежит на земле со всеми своими трубами и многочисленными зданиями. По нему и внутри него ходят муравьиные мизерные люди, работают. Несмотря на то, что им перестали платить зарплату. Непонятно, зачем они вообще на работу ходили. Всё надеялись: однажды дракон оживёт.

Ну, дачникам повезло. Их огород кормил. А одного мужика он же и убил. Воры картошку выкапывали на его огороде, и тут мужик неудачно пришёл, картошку свою защищать начал. Ну и проиграл бой.

Мама моя работала в ЖЭКе мастером. И предприимчивый директор ЖЭКа под зарплату втридорога продавал работникам гречку и консервы. Строго пачку гречки и банку сайры в руки. Мама как мастер распределяла продукты между подчинёнными. Многие отказывались от продуктов за тройную цену, ждали зарплаты. Ну, есть поговорка «Обещанного три года ждут». Ровно столько и ждали, пока заплатили.

В общем, мама выкупала гречку и консервы тех, кто отказывался, и я голодовку не заметил. Ещё ей пенсию платили. По меркам времени и места мы практически короли были. На вершине Олимпа в городе нищих и голодных. Ещё и отец алименты платил.
По моему проездному, помнишь, ездили на Высотку? Тебе же деньги на проезд родители не давали. Мы показывали проездной два раза контролёру и, если нас ловили, шли пешком в зал или обратно. Часа два примерно. В принципе, я мог бы ехать, а тебя оставить пешком идти. Но мне даже в голову это ни разу не пришло.
Отец твой – молодец, конечно. Поддержал, что ты качаешься. Но денег на проездной не дал. А мои родители были категорически против. Отец говорил: «Ты не понимаешь, что делаешь. Я сам штангу тягал. Надорвёшься запросто». А мать фотографию сумиста где-то в газете нашла, не поленилась, вырезала её и мне показывала: «Эти сумисты толстые. И Дуриан твой Ятес тоже толстый». Так и не понял, что им не нравилось. По мне так лучше сумисты, чем гопники.

По окончании школы гопники от меня отстали окончательно. Я же здоровый был. Если меня ударить, мне же придётся ударить в ответ. Ну, просто придётся. А вообще я добрый.

Лучше, конечно, бить лоховатого Кулешова. На школьном выпускном в ресторане он выпил шампанского и, как пьяный человек в хорошем настроении, спросил Вовчика: «Всё ништяк?» Ну, нормальный же вопрос? И нормальный ответ на него: «Ништяк». Ну, потому что школа позади, ворота ада закрылись, впереди – взрослая жизнь, с правом выбора, без страха банды гопников, без скучных математики и физики.
Вовчик избил Кулешова просто за вопрос. Просто за то, что лох заговорил с ним, с Великим Гопником. Вовчик же сидел на Олимпе гоп-царства, и тут лох с ним заговорил. Не по статусу.

И как ты с ними учился, Николай? Ну, ты же не такой.

И по окончанию школы по кабакам со своими одноклассниками ходил. Зачем? Ну, понятно, они пили. А ты же не пьёшь, не куришь, ты клятву гопников не произносил: «Бей слабых, унижайся перед сильными».

Твои одноклассники искали неприятности специально. Я помню твой фееричный поход в кабак с ними, когда они мужиков каких-то избили, а те бывшими зеками оказались. Они сходили домой за сапёрными лопатами и устроили бой за Трою. То есть за чувство собственного достоинства. Тебя вырубили лопатой. Второй сотряс мозга. Первый у Терентьева на хоккее получил. Ещё в детстве.

Терентьев конечно, молодец: из тренера по хоккею превратился в хозяина киосков города нищих и голодных. Словно кукловод, он пальцы растопырил, а на  пальцах – нити, которые ведут к киоскам. И в них тянутся и тянутся люди со своими копейками, как крысы из мультфильма о Нильсе и диких гусях.

Сколько этих киосков было в 95-ом? Лимонады в них, пиво, сигареты продавали. Одну третью точно поставил Терентьев. А потом магазины выкупил, ресторан «Таёжный» купил. «Таёжкой» мы называли его.

Ты устроился работать охранником в такой киоск, чтобы заплатить за подготовительные курсы в вуз. Без них ты не поступил. Твоим родителям не платили зарплату, как всем, а охранникам в киосках три копейки Терентьев исправно платил. И вот с этих трёх копеек ты кормил родителей и собирал деньги на подготовительные курсы. Вечно голодный ходил. Как пёс из мульфильма «Жил-был пёс». Ты всё мечтал, как он, наесться и сытую фразу сказать: «Щас спою». Но сказал ты другую фразу. Ты сказал: «Я никогда больше так  жить не буду».
Тебе родители дали свободу выбора. Ну как дали? Им всё равно было, что ты и где ты. И в этом была твоя свобода. Твои родители ни разу не поинтересовались, почему ты в час ночи возвращаешься из спортзала и не спросили, как ты добираешься до Высотки без денег.

В первый год на физфак в пед ты не поступил. Поступили только те спортсмены, которые ходили на полугодовалые подготовительные курсы. Им ставили пятёрки, даже если они прибежали позже всех, а тем, кто не ходил на курсы, ставили двойки, даже если они прибежали первыми.

А ты готовился сам. Ты и в школе выбрал физ-ру сдавать в экзаменах на выбор. У тебя ещё обуви не было, я тебе дал свои старые кеды на экзамен. Ты в них и ходил ещё полтора года, пока они не порвались, уже дырка в них была. В эту дырку можно было копьё воткнуть. У Ахилесса наверняка так и получилось: в кедах старых бегал по полю боя, пока подошву не стёр. И ему в пятку копьё и воткнули. Вот тебе и ахилессова пята.

С этими кедами вообще история интересная. Не как у Ахиллеса, конечно.
Через неделю по окончании школы мой отец, который работал мастером на лесопилке, попросил меня поработать несколько дней сторожем, пока настоящий сторож пропьётся. За деньги. Поработать, в смысле за деньги. А не настоящему сторожу пропиться.

Мне в лесу было скучно одному сидеть, и я тебя позвал с собой. Ну, и чтобы ты заработал. Тогда ещё великий кукловод, или киосковод, Терентьев не заманил тебя в свои сети работать в киоске.

Отец в своём репертуаре оставил нам еды мешок, и мы всю ночь жарили картошку с тушёнкой и ели. А деньги разделили пополам. Я ещё сказал, что если 45 рублей заплатят, тебе отдам 25, а сам возьму 20, а ты мне: «Ой, благодетель». Я ещё подумал: может, не то что-то сказал, обидел тебя. А когда время подошло, ты мне напомнил о моём обещании. Ну и на эти сторожевые деньги мы купили одинаковые кроссовки.

Ну, то есть ты купил, а я, как повторюша, купил за тобой. У меня же какая-то мания подражания была. Я точно не знал, но я как-то подозревал, что ты сильнее меня. Ну, духом ты сильный. И, как позже оказалось, умный. Чего никто не ожидал от парня с физфака. И вот, подражая сильным и умным, я заправлял свитер в брюки. Твой отец ещё смеялся, говорил: «Вы ещё пуховик в брюки заправьте». Мне сейчас кажется, если бы ты заправил брюки в пуховик, я бы тоже повторил за тобой.
И вот мы купили одинаковые кроссовки. Я свои сразу надел, и у них сразу отклеилась подошва, а ты решил носить мои кеды, пока они не сотрутся в ахилессову пяту. И в какой-то момент ты рассказывал о том, как чуть ли не босиком бегаешь на уроках в вузе. Я попросил посмотреть свои кеды и выкинул их со словами: «Носи новые кроссовки».

Я всегда поражался твоей бережливости на грани с жадностью. Ты уже и предпринимателем когда был, всё хотел на чём-то сэкономить.

(Пауза.)

А я думал, ты хотел быть спортсменом. Ну, что тебе нравится спорт, штангу поднимать, прыгать-бегать. А ты в школе ещё шутил, что станешь гинекологом. Я думал, перед девочками красуешься, шутишь так с ними. У тебя же в классе девочек было больше, чем в остальной параллели: у вас же гуманитарный класс. А пять лет назад ты сказал, что хотел стать врачом. Ну, просто врачом. Не гинекологом. Хирургом там. Вот тебе и шутки. Вот и ахиллесова пята в кедах.

А в Зиминске же прекрасный выбор профессий. Всего два филиала вузов было: Иркутский – педагогический, и Братский – технический. Налево пойдёшь – в пед попадёшь, направо пойдёшь… Сгинешь в техническом.

Это для мастера со стройки электрик – хорошая профессия, всегда нужная. В мире электриков все деревья стоят с живыми лампочками на ветках и горят ярким светом день и ночь. А довольные электрики ходят и поют весёлые песни, а не спят один час в ночную смену, укрыв телогрейкой своё тело и два высших образования. А остальное время едут на уазике, от которого позвоночник в ахилессовы кеды осыпается, на морозе скрюченными руками открывают замки, дышат бензином, технической пылью и депрессией.

Для подростка, который пишет повести с десяти лет, профессия электрика – ад на электрическом стуле. Нет, ну чисто формально, мать меня спросила: «Куда ты хочешь пойти?» А я не знал, что в педе есть специальность «Русский язык и литература», и поэтому сказал: «На физическую культуру и спорт, как Коля. То есть Николай». «Это что – к сумистам?» – спросила мать. И больше ничего не спрашивала. А отец вообще ничего не спросил. Он в борьбу за лучшего начальника вступил позже.

Вступительные экзамены в Братский я завалил специально. Я даже изложение на три написал, хотя это просто невозможно. Ну, больше ошибок по русскому языку я сделать не мог. Думал, родители отстанут от меня.

Сейчас, оглядываясь назад, думаю, отец поддержал бы меня, если бы сказал ему, что хочу на русский язык и литературу. Ну, просто потому что он автоматически стал бы лучшим отцом в мире. И главным начальником в семье, пусть и бывшей.
Но я ничего не сказал, и отец сделал ответный ход против матери: он заплатил за обучение на инженера-электрика. Мать даже зауважала отца. Но не сдалась. Потому что в борьбе за власть побеждает только один.

На этом меня и поймали. Я же ответственный. За меня заплатили. В городе нищеты и голода.

Мне с самого начала не нравился технический вуз. Я говорил: «Мне так не нравится энергетика». А ты отвечал: «А мне в киоске не нравится работать. Что нас не убивает, то делает нас сильнее». Сейчас, конечно, я такую  силу невероятную чувствую в пальцах, когда замки на морозе открываю, или резиновые перчатки, диэлектрические, на руку надеваю и у меня суставы и душу изнутри крутит: что я тут делаю? Неужели я этого хотел? Верните мне право выбора, отстаньте от меня.
Я всё-таки думаю: что нас не убивает сейчас, но причиняет боль, то обязательно убьёт нас потом. Это такая растянутая смерть.

Ты выбрал специальность сам. Твоим родителям вообще всё равно было, кем ты станешь. Год ты работал охранником в киоске и ходил на подготовительные курсы.
Ты настолько экономил на всём, что когда на новый год я пришёл к тебе в киоск и подарил ириску, ты ещё много лет вспоминал о ней. Как будто я тебе ресторан снял, два этажа, стол огромный накрыл по принципу шведского стола. И вот на этом шведском столе прямо по центру лежит ириска. Самый вкусный деликатес города нищих и голодных. Ну и, кроме ириски, ничего на этом столе нет.

Через год ты поступил на свой физфак и доказал всем, что спортсмены не тупые. Ты практически совершил революцию в вузе. До тебя к физфаковцам относились, как к дуракам. Боксёрам, например, оценки ставили за то, что они боксёры. А тебе нужна была повышенная стипендия, и ты решил, что будешь учиться на одни пятёрки.
И в итоге закончил вуз с красным дипломом.

(Пауза.)

Охранник в киоске. Бесполезная должность. Выйти из киоска ты не можешь. За дверью тебя будут ждать с чем-нибудь тяжёлым. Могут запереть в киоске и поджечь. А могут обзывать через стекло и смеяться, как ты скрипишь зубами. Ты хотел выйти из киоска, когда тебя обзывали, но чуваки дверь подперли палкой снаружи. И окно перед тем, как уйти, разбили. Вы с продавщицей так и сидели в этой консервной банке, пока новая смена не пришла. Охрана с томатной пастой в собственном соку унижения.

Как только появилась возможность, ты перешёл в кабак.

Краснов, твой одноклассник, сосед и бывший напарник в спортзале, ну, фактически лучший друг, как я думал, с утра похвастался, что его берут охранником в «Старый век». И ты же не поленился: побежал в «Старый век», нашёл директора, сказал: «Возьмите меня вышибалой вместо Краснова». Директор, который видел тебя впервые в жизни, офигел от напора, и ответил: «Конечно, мы лучше тебя возьмём». Ты и здоровее Краснова был.

Ты так радовался, что, наконец, будешь в нормальных условиях работать, а я тихо ужаснулся, как ты поступил с Красновым. Потому что в моей вселенной, в которой я учился в вузе, который мне не нравится, только потому, что за меня заплатили, с моими понятиями о порядочности, с мультфильмами о друзьях, нельзя забирать у них работу. Но мои понятия порядочности совсем не те понятия, по которым живут бандиты.

Со «Старого века» начался твой путь в бандиты. Если бы не кабак, ты бы никогда не сказал фразу: «Они мне слишком часто помогали. Я не могу работать против них».

А у меня с поступления в вуз начался побег из реальности в книги. Вернее, продолжился. До трёх лет я сидел в надувном круге и при попытках вытащить меня оттуда орал как потерпевший, всё играл с пластмассовыми человечками. Потом собаку мне завели. Отец привёз пуделя из Красноярска. Пудель стал моим лучшим другом, я во всём подражал ему, ел с ним и спал. А самое главное – бегал за пьяными на улице и лаял на них вместе с пуделем.

Родители увидели это и продали собаку, и я вернулся в круг к пластмассовым человечкам. «Какой хороший ребёнок, сидит в круге тихо, играет», – сказала мама. А папа посмотрел на круг и купил мне побольше игрушек. И стал лучшим в мире отцом, погрузив меня в реальность игрушечных человечков.

Следующим моим лучшим другом стал Андрей из соседнего подъезда, которого потом при мне избили из-за мяча. После девятого класса Андрей уехал из города. А потом моим другом стал ты. Самым лучшим.

В остальное время я жил в библиотеке. Ну, не то чтобы я туда раскладушку принёс, весь день читал, а вечером раскладывал бы её и тихо спал под шёпот героев книжных полок. Но втайне мне этого хотелось.

Первые два года неправильного для меня вуза прошли ещё более-менее: я учился в филиале в Зиминске, ходил с тобой на тренировки три раза в неделю и мечтал сделать карьеру культуриста.

На это время художественные книги заменили нам с тобой журналы «Сила и красота». Мы сидели в читальном зале городской библиотеки и учились качаться по ним.
Ты тоже читал книги. И отец твой читал, и мой. А матери наши не читали. Ничего и никогда. Моя даже ни разу не прочитала ни один мой рассказ. Кстати, мой отец тоже не прочитал ни одного моего рассказа. Он не верил, что я сам пишу. А твой отец не верил, что ты отличник в вузе. Ты ему пока красный диплом не показал, он так и не поверил.

Через полтора года после окончания школы он выгнал тебя из дома. Ты поругался со своим старшим на два года братом, который вечно то мотоциклы воровал, то ещё в какую-нибудь историю вляпывался. Поругался с братом и ударил его. Да так, что порвал ухо. И отец выгнал тебя.

Казалось бы, нормально в восемнадцать уйти на все четыре стороны, но на улице штормил 97 год, жрать, как и прежде, было нечего, зарплату не платили, деньги обесценивались, превращаясь в руках в черепки, как в сказке о Золотой Антилопе. И снимать квартиру было не на что.

Но ты ушёл в никуда. В чём был, без вещей – без ничего. Три дня ты посидел в мизерной комнате в общаге у своего напарника из «Старого века» Крепчонка, а потом переехал к Лане.

У тебя ещё больший стимул учиться на отлично появился. Ты же не ради диплома, а ради повышенной стипендии старался. И ты же умный. Ты что сделал? У вас на физфаке был обязательный предмет. Основной вид спорта. Ты мог бы заявить основным пауэрлифтинг и умирать в зале на тренажёрах. А ты сделал мудрее. Со своим весом в сто десять киллограм ты выбрал лёгкую атлетику. На первом же уроке ты запрыгнул на турник, турник чуть не вдвое сложился, и преподаватель сказал: «Николай, я поставлю вам пять, только, пожалуйста, не приходите больше».
У меня не было твоей мудрости. К концу моего второго курса, ты сказал: «У нас в педе есть специальность русский язык и литература. Переводись». Я сказал матери, что бросаю Братский технический и поступаю туда, где нравится.

Отцу я ничего не сказал. Может, он бы и сделал ответный ход в борьбе за лучшего родителя, убедил мать. Может, забрал бы меня к себе на время. Но отец был в запое. На работе всех его работников без ведома отца уволили и набрали новых, не знакомых отцу. Ну он и запил. Полгода пил, пока не парализовало.

Мать ответила мне: «Сначала закончи вуз, за который мы заплатили, а потом переучивайся, на кого хочешь». Возразить я не мог. Как и мужики, которыми она командовала на работе. А там хватало и зэков, которые жили на поселении. В детстве у матери было прозвище Атаманша. Есть подозрение, что она водила, как гопники из нашей школы, свою улицу биться с другой улицей. Ну, за что её Атаманшей-то прозвали? Явно не за тортики из песка, слепленные в песочнице. Я и в надувной круг в три года залез, похоже, чтобы от неё и от её гопников спрятаться. Иначе зачем я в нём сидел?

Как ты, не смог я.

Я оставил мечту на потом, а потом так случается, что мечта превращается в соляной столб. Она идёт с тобой по неправильному пути, потом оборачивается обратно, последний раз убедиться, что зря она учится в том вузе, за который заплатили, и превращается в столб. И остаётся навсегда соляным столбом.
Во время последней, четвёртой, сессии в Зиминске позвонил телефон и милый голос в трубке сказал: «Ваш отец лежит в больнице». Парализованный. Эти голоса в трубке вообще никогда ничего хорошего не говорят, типа: «Ваш отец лежит на Мальдивах, под пальмами. Отдыхает. Приезжайте к нему балдеть».

Сессия запомнилась тем, что в перерыве между экзаменами я бегал в больницу помогать санитарам мыть отца. Отец ещё попросил: «Принеси что-нибудь вкусненького». Я принёс, что было: гречку. Её матери дали под зарплату. Чтобы сварить эту гречку приходилось полчаса убирать камни из неё и мыть несколько раз, но всё равно на фоне людей, которым вообще нечего было есть, мы просто шиковали.

Отец сказал: «Кашу здесь итак дают. Картошки жареной принеси». А где я возьму её?

Пошёл на рынок, попросил какую-то бабушку дать два кило картошки за то, что неделю буду помогать приносить-уносить товар на рынок. Мать заметила дома картошку, которую я пытался пожарить на воде. Пришлось признаться, что хожу в больницу к отцу. В итоге мать выбила для него отдельную палату и ухаживала за ним вместо медсестры.

Отца откачали, вернули к нему домой. Он ходил на костылях сначала, как Сильвер Джон. Только попугая на плече не хватало. А потом, говорят, и ногами ходил. Я этого не увидел: доучиваться в вузе последние три года я уехал в Братск.
 Поездка тоже позорная. Мать со мной поехала в общагу меня устраивать. Как я это допустил? Не понимаю. Сейчас вообще не понятно многое, из того, что я сотворил. То есть все мои одногруппники приехали сами, и я с мамой. В девятнадцать лет. Не смог её отговорить. Я вообще много лет не мог противостоять Атаманше. Это сейчас она старенькая, а я взрослый, а тогда у неё было полно сил. Да и зеки с её работы ей тоже особо возражать не могли. То есть совсем. Куда там мне?

В принципе, нельзя женщине отдавать на воспитание пацана. Она с одной стороны учила меня в случае опасности убегать, что я и делаю, в отличие от тебя. А с другой стороны не давала мне права выбора. Всю жизнь впечатление было, что меня на коротком поводке держат, как друга моего пуделя.

А у меня же ещё и совесть. Из-за которой закончил вуз, который не нравится, по специальности, которая не нравится. Все пять лет говорил: «Я занимаю чужое место». Думал, никогда не буду работать в электроэнергетике, а в итоге уже 20 лет в ней. Среди этих людей,  мне совершенно не интересных. Нет, люди хорошие. В отличие от твоих кентов, которые: «Люби себя и плюй на всех…» Хорошие, но они другие, не как я. У них интересы другие. У них же все разговоры: пиво, рыбалка, машины. Ну, футбол ещё. Можно было бы журнал издавать типа «Плейбоя», только для электриков. «Электробой». Там на первой странице чувак был бы известный футболист с пивом в одной руке и удочкой – в другой. А на заднем фоне машина стояла бы. Ну и в номере писали бы о том, на какие крючки рыбу ловить, как выбрать самое вкусное пиво и где купить дешёвые, но при этом хорошие запчасти для машины.

 Хороший журнал был бы. Популярный. Электрики всё равно книги не читают, хоть журнал полистали бы. Когда я ещё только устроился на работу, старшие мужики, лет на 20 – 30 меня старше, они читали. «Роман-газету» читали, классику, Высоцкого слушали. Даже классических поэтов цитировали. С ними ещё можно было о чём-то говорить. А уже даже с моим возрастом совсем не интересно. Им и поэзия, и книги, и Высоцкий до лампочки. Которая на дереве растёт и  горит живым светом.

Так и тебе с твоими бандитами неинтересно. Сколько раз ты говорил, что они, в основном, тупые. Ты однажды что-то им про анатомию стал рассказывать. Они как на марсианина на тебя вылупились. А у тебя же в педагогическом анатомия самым любимым предметом была. Ты с точностью можешь рассказать, как работает человеческое тело. У тебя же память фотографическая. Вернее, аудиграфическая: ты запоминаешь всё, что услышал. На первом курсе ты радовался, что вас привели в морг и на живом примере, то есть мёртвом, показывали строение тела человека. Студентов тошнило, они бежали на улицу из морга, а ты балдел, что видишь часовой механизм человека своими глазами.

А я всё думал, ты шутишь про врача.

Взрослел ты раньше. Помаявшись три дня в тесной комнате Крепчонка, ты там же в «Старом веке» на корпоративе продавщиц конфет познакомился с Ланой. Как только узнал, что она одна снимает квартиру, сказал: «Когда я переезжаю к тебе?»
Лана думала, ты пошутил.

На следующий день ты с вещами постучал в дверь Ланы. Вы прожили вместе десять лет. На её глазах из вышибалы ты превратился в бандита. Вы купили вместе квартиру, из бандитов ты переквалифицировался в бизнесмены, и вы развелись.
Я не знаю причин. Ты не рассказывал. Я вообще мало помню, что ты рассказывал. Ты больше слушал. Ты умеешь слушать. А я умею жаловаться. Сначала избегать проблем. То есть решать их побегом. А потом жаловаться, что они меня догоняют, как стая гопников. И самому гнаться за уходящим поездом интересной жизни. То есть убегать и догонять одновременно. Ну, надо быть объективным, спустя столько лет.
Оператор пейджера, запишите: надо быть объективным. И журнал «Элекробой» запишите. Это важно для моей истории.

(Пауза.)

Все три года в Братске меня спасали только книги. После пар в вузе я бежал в городскую библиотеку и в читальном зале взахлёб читал французских и русских символистов. Я сидел в читалке до самого закрытия. Вообще старался оттянуть время до входа в общагу.

Атаманша заселила меня в неё и уехала, а я остался разгребать в ней свои проблемы. Как мужик. С воспитанием женщины, которая советует: «Чуть что не так, сразу беги». А куда там бежать? С четвёртого этажа с балкона прыгать? Как человек-паук? Так он и не убегал. И зачем? Потом ведь опять поднимешься обратно по своей паутине комплексов, страхов, порядочности и смирения.

Музыка. Ещё музыка меня спасала.

Мы с тобой в одиннадцатом классе в «Силе и красоте» прочитали, что качаться лучше всего под тяжёлую музыку. Во всей параллели учился только один металлист. Я попросил его записать что-нибудь из тяжеляка.

Качаться под него оказалось классно. Подъём энергии такой. Кажется, любую штангу поднимешь. «Ария», «Чёрный обелиск» с Крупновым, Iron Maiden, Helloween, Scorpions, Metallica.

После знакомства с творчеством Крупнова я стал писать стихи. А Крупнов же на стихи Бодлера песни делал. Вот я и подсел на поэзию Бодлера. А потом и всех символистов: Малларме, Гиппиус, Блок… А потом и вообще на поэзию: Пушкин, Есенин – все классические поэты.

У меня в группе энергетиков оказался гитарист. Он услышал, как я читаю свои стихи, и позвал меня к себе в качестве автора текстов. Сначала я отказался, как и положено в пути героя Воглера, но потом подумал, согласился. Ничего у нас с гитаристом не вышло. В конце третьего курса его выгнали из вуза, он уехал жить в Ангарск, долго устроиться на работу не мог, продал гитару. Ну и всё.

Надежду он во мне поселил, что я смогу когда-нибудь свою группу сделать.
А в общаге… У тебя бесконечная борьба на работе происходила, в баре твоём. Их бандиты любили. У них обязательное условие – по кабакам ходить. Это как люди на завод приходят в пятидневку, так бандиты в кабак идут, только ночью, в пятиночку. Воришки квартирные там же. Проститутки, кидалы, профессиональные игроки в бильярд на деньги.

И в этих условиях ты ещё и учился. Практически каждый день ты до вечера учился в вузе, спал пару часов, и шёл в кабак на работу. В перерыве между разборками в кабаке ты зубрил анатомию.

В моей общаге выбор гостей был поменьше. К нам гопники всё ходили. Часть из них жила здесь же, в четвёрке, четвёртом студенческом общежитии. Меня не трогали, я же здоровый был. Вдруг ещё ударю, если серьёзно цепляться? А мне жалко бить людей. И самому страшно травмы получать. Любые.

Ты тогда, уже бандитствуя, об кого-то руку сломал. С первого удара сломал костяшку и с каждым новым ударом палец всё глубже забивался в ладонь. Он утонул в ней, кончик пальца только торчал.

Ну и я утонул в общаге. Сидишь в ней, всё время ждёшь, кто к тебе придёт: зэк, который откинулся и ему деваться некуда, или местная гопота, которая сказки придумывает, что у них машина сломалась на мосту, пацаны в ней сидят, нужны деньги на ремонт, или на бензин, или на бухло. Ну, на бухло не просили. Сказки всё выдумывали. Из библиотеки не хотелось, конечно, в общагу возвращаться. На всю эту гопоту смотреть.

(Пауза.)

В конце третьего курса отец умер.

Об этом я узнал уже после похорон. Мать решила: мне не стоит на них приезжать, провожать отца в последний путь. Шах и мат в борьбе за власть в бывшей семье. Я тебе рассказываю: «Прикинь, за меня решила». А ты: «Надо было из дома уходить. Как я. Тогда бы сам всё решал». Ну, в принципе, правильно.

За три курса в Братском заплатил отец, а за последние два платила она. Ей же пенсию пораньше назначили как ветерану труда. С пенсии она и собирала деньги. И уж теперь я точно не мог бросить вуз. Кто же придумал совесть и ответственность? Совершенно бесполезные качества. Особенно умноженные на нерешительность. Надо быть объективным, я же говорил.

Я учил теоретические основы электротехники, электротехнические материалы, электромеханические переходные процессы и прочее, и прочее. Все эти предметы, написанные квадратным техническим языком. Я их запихивал в себя. В промежутках объяснял залётным гопникам, что нет у меня денег для их сказочных приятелей, у которых машина сломалась на мосту. И рвал бумагу.

В «Лангольерах» я прочитал, что мужик рвал бумагу, чтобы успокоиться. Я писал черновики курсовых работ, а потом рвал их на тонкие длинные полоски. И я рвал не бумагу, а свою будущую жизнь в сфере, которая мне не интересна. В которой каждый день похож на предыдущий и ты, что кукловод, плодишь и плодишь каждый день новых несчастных людей: себя вчерашнего, позавчершнего, завтрашнего…

«Секундной стрелкой ползу по циферблату отмеренных мне лет. Часовых дел мастер. Создавая кукловодов, сам незримо управляем. И где в цепочке этой появится просвет? Творец во мне теснящихся мгновений и невостребованных мастер».
За пять лет я сдал все экзамены по квадратноязычным книгам и думал, что больше никогда к ним не вернусь, но каждый год я вынужден сдавать на работе экзамен на подтверждение группы. И каждый год я месяц готовлюсь к этому экзамену. Иногда – два месяца. Потому что если не сдам его, останусь без работы.

Ну а ты? Ты же зеков на дух не переносишь. Так и говоришь: «Ненавижу этих пересидков». Сам тюрьмы чудом избежал и ненавидишь пересидков. Да и торпед тупых презираешь. «Они же тупые, они требуют всё и сразу от человека, а лучше, чтобы он жил нормально и потихоньку платил тебе. Так стабильная копеечка капает». Твои слова. Ты же умный.

На чётвёртом твоём курсе и, соответсвенно, на пятом моём из «Старого века» ты перешёл работать к Терентьеву в «Таёжку». В ней платили в два раза больше, но и рисков было больше раз в сто. В «Таёжке» даже кого-то застрелили однажды. Все самые матёрые бандиты, беспредельщики, толстосумы, лесники – все работали, то есть бухали, там.

«Страшнее, чем тогда, никогда не было», – позже сказал ты.

Там ты и познакомился с Соколом. Он пригрозил, что застрелит тебя. И тогда кенты Сокола сказали: «Посмотри, какие у парня огромные ноги: он ударит тебя ногой и убьёт». «Да я застрелю его!» – ответил Сокол. «Да, завтра ты сходишь за стволом и застрелишь его, а сегодня он тебя убьёт», – сказали кенты Сокола. Сокол посмотрел на тебя, повернулся к кентам и говорит, прямо при тебе: «Познакомьте меня с ним».

В «Таёжке» ты получил опыт рамсов с толпой. Ты выходил один на улицу с ней и разговаривал. «Пока тебя боятся, тебе ничего не сделают», – учил ты и превращался в сгусток кипящих нервов. Клиент отдыхал в кабаке, веселился, а когда приходила очередь оплатить счёт, отказывал официанту. «Отдай лучше официанту, – предлагал ты, – всё равно потом мне точно отдашь». И отдавали потом. Лана однажды рассказывала: «Да кого там бить? Ты видел? Он этому дрищу все зубы передние выбил».

Вовчик. Твой одноклассник. После вуза он устроился на лесопилку и быстро продвинулся по карьерной лестнице. Отрастил волосы, чтобы соответствовать должности. Мы же все лысые ходили, как зеки. И в чёрном, все поголовно в чёрной одежде. Типа, строгий цвет, классика. Шансона классика, похоже, блатняка, зоны. До меня только сейчас дошло, кому мы подражали. Я пытался в общаге волосы отрастить как у металлистов, но меня гопники затюкали с подколами с этими волосами, и я снова подстригся налысо.

На своей лесопилке Вовчик бил всех направо и налево. Мужик случайно уронил возле него дерево – Вовчик залез в трактор к мужику и сломал ему челюсть.
Вовчик разбился насмерть. Он пьяный забирал машину со стоянки и с такой скоростью вылетел на трассу, что водитель встречной машины не успел среагировать. В итоге в машине Вовчика нашли один труп, а во второй машине – четыре трупа. Вовчик, как фараон, утащил с собой в загробный мир несколько своих слуг. Ну, не слуг, случайных попутчиков. Пирамиду никто ему не построил, но надгробный памятник сделали шикарный.

На его похоронах я в первый и последний раз увидел, как ты плачешь. А я думал, ты сделан из самой твёрдой стали. Ну, так и есть. Ты больше не плакал никогда.
После окончания вуза тебе, как отличнику из физфака, предложили работу в полиции сразу в офицерском звании. Ты отказался. Сказал: «Не могу. Меня бандиты столько раз в «Таёжке» от беспредела спасали, не могу против них». Мне сказал, не полиции.

А учителям в школе платили копейки, поэтому физруком ты отказался идти. И выбрал профессию бандита. Как раз незадолго до смерти Вовчика. Он ещё сказал: «Я понимаю, почему ты так решил, но не советую». Под конец Вовчик вдруг захотел стать хорошим. Ты рассказывал, что он жалеет, что бьёт всех, причиняет боль людям. А я спросил тебя: «Хорошо. А Вовчик попросил у кого-то прощения? У Кулешова, которому на выпускном всёк?» Нет, конечно. Ни у кого он прощения не просил. Вовчик только тебе сказал, что жалеет. Чтобы в твоих глазах подняться с нимбом к небу прямо со своего трона на крыше школы, как на кортах сидел, взлететь и сиять наверху.

И ты мне что ответил: «Много людей о Вовчике плохо говорит. Значит, это правда. И я боюсь, что могут и обо мне так ». Не нравилось тебе бандитом быть. Ты даже на встречи выпускников не ходил, переживал, скажут: «Бандит. Все деньги у кого-то отобрал». А ты же заработал их. У тебя бизнес.

А я стесняюсь говорить, что электрик. Особенно когда люди знают, что пишу прозу, стихи. Я не сделал карьеру в энергетике только потому, что всегда отказывался от повышения. Мне повезло: после вуза я сразу устроился в оперативную службу и работаю двадцать лет посменно. У меня много выходных, в которые я пишу прозу, музыкой занимаюсь – живу, одним словом. А жить в пятидневку работой, которая мне не интересна, не хочу.

После вуза в двадцать два года нужна была работа. А у меня, кроме диплома по специальности инженер-электрик, ничего нет. И всё. Направо пойдёшь – в охранники киосков попадёшь, налево пойдёшь – по диплому пропадёшь. Я и по диплому еле устроился.

(Пауза.)

Друг в беде не бросит, лишнего не спросит…

Два раза в жизни я у тебя что-то просил.

Первый раз не за себя. Лёху, он младше нас на шесть лет, избили на дачах толпой местные гопники. И понятно, если им с рук спустить, дача для Лёхи превратилась бы в концлагерь, где гопники издевались бы над ним. Они навязывали Лёхе, чтобы он выкопал им картошку, Лёха отказал – его избили.

И вот мы с тобой, Крепчноком и Лёхой поехали в дачный концлагерь, чтобы его разрушить. Мы поймали двух главных зачинщиков, и Лёха всёк им. Да с такой обидой, что одному из них сломал рёбра.

А чувак этот оказался деревянным солдатом Богдана, тренера по боксу и бандита. И на стрелу пришли боксёры и сам Богдан. Он же Урфин Джюс. Мы объяснять стали Урфин Джюсу: «Лёху толпой били, а он раз на раз рёбра сломал». Богдан Урфин Джюс послушал нас и говорит: «Раз на раз? Тогда пускай Лёха с ним раз на раз». И показывает на торпеду свою, мастера спорта по боксу.

Лёха перетерпел, не стал драться. И Торпеда сильно и не бил. Видать не так много порошка презрения в его голову Богдан насыпал. Знал Торпеда, что не прав. Мы стояли, смотрели, как Лёха терпит избиение, и ты молча, но, казалось, очень громко скрипел зубами. Когда всё закончилось и мы остались с тобой одни, ты сказал: «Никогда не связывайся с пионерами. Просил же Лёху стрелу не забивать. И драться почему не стал? Если бы стал, там бы и я Богдану сказал: может со мной рискнёшь? Я бандитам бы сказал, что Богдан беспредельничает».

Ну а дальше мрак. Потом ты сам подался в бандиты.

Я не знаю, чем ты занимался. Ты как-то интересно, вроде, и с самим Соколом работал, положенцем города, то есть не торпедой был, и тут же не засветился в высших бандитских чинах. Умный, конечно. На тебя волшебные порошки Урфин Джюса и его товарищей не действовали.

С отцом ты помирился. Нет, отец не извинился, что выгнал тебя в никуда. Но он приходил к тебе домой, вы разговаривали. И ты решил купить ему машину.
И со свойственной тебе экономией ты купил старенькую «Волгу». Но решил её привести в приличный вид, купил запчати и отдал знакомым автослесарям за деньги сделать из «Волги» настоящую «Чёрную молнию», чтобы она летала по городу как настоящая тойота, но в корпусе «Волги».

Автослесари поняли тебя буквально. Они пропили все деньги и запчасти и даже с машины сняли генератор и стартер и пропили. И в пьяном бреду представляли, как машина летит по улицам города. Ты пригрозил слесарям, что убьёшь их, если они не вернут на место стартер, генератор, деньги и запчасти. И убьёшь не один, а вместе с Соколом. Слесари пообещали всё вернуть, но на встречу с сумкой денег привели отдел по борьбе с организованной преступностью.

Когда ты пришёл ко мне и рассказывал это всё, я думал: «Чем могу тебе помочь?» Со своей нищенской зарплаты я откладывал деньги на поступление в педагогическое, второе высшее же платное. Всё, что я тебе отдал, ты в тот же вечер потратил на адвоката. Я говорил тебе: «Можешь не возвращать. Мне главное, чтобы у тебя всё было хорошо». Ты вернул всё до копейки за каких-то полгода, и мой кредит доверия к тебе вырос до самого неба.

Четыре года  я копил на первый год обучения в педагогическом. Из всех знакомых мне людей только ты обрадовался моему поступлению. «Я тебе даже завидую, –  сказал ты. – Потому что мне все пять лет было интересно учиться. Несмотря на то, что диплом не пригодился». А мать презрительно так губы изогнула и сказала: «Ты что – учителем хочешь?» Ну, правильно. Учителя не ходят по саду живого освещения и не срывают свежие плоды лампочек с деревьев. А отец ничего не сказал, он же умер.

Самые лучшие годы жизни прошли в педагогическом. Я наконец учил русский язык и литературу, и крылья, обрезанные мне в школе, вдруг стали прорастать через спину, раздвигать лопатки, тянуться в стороны. В вузе я играл в КВН, вёл новогодние ёлки, ездил на сборы с педагогическим отрядом. Одновременно я посменно работал электромонтёром и водителем, обслуживая все электроустановки от 0,4 до 35 киловольт левообережной части города. Спал по четыре часа в день. Со смены ехал в вуз, а из вуза – на работу. Я прошёл тот же путь, что и ты, только не такой страшный, как у тебя.

За время учёбы я написал две книги, отослал рукописи везде, и везде мне отказали. Я издал книги за свой счёт тиражом по 100 штук. Они до сих пор валяются у меня в шкафу. Музыкальную группу создал с одногруппником Максимом. Он музыку писал, я – тексты.

Мы параллельные жизни с тобой вели. Книги мои тебе нравились настолько, что ты сказал: «Я твой лучший читатель. Когда третья будет?»

Ваню моя мать, пока работала мастером в ЖКХ, устроила к себе плотником. Пока она работала, и Ваню терпели. Он вечно просыпал, опаздывал. По утрам рабочий автобус ждал, когда Ваня проснётся, а мать ходила будить его. Ну, и как только она уволилась, в тот же день рассчитали и Ваню.

Он пытался закончить вечернюю школу. Учился Ваня хорошо, но на занятия не ходил. Потому что лень и депрессия не пускали. Преподаватели приходили к нему домой, просили посещать уроки.

Так и сидит Ваня дома безработный. Великий школьный эксперимент вычеркнул Ваню из списка успешных и весёлых людей.

К окончанию мной второго вуза ты развёлся с Ланой. Оставил ей квартиру и часть своего бизнеса, который без тебя она моментально потеряла. Но раньше ты успел её устроить директором какого-то магазина. Неплохо для девочки, которая до знакомства с тобой продавала конфеты в магазине.

Мы с моим одногруппником-музыкантом Максимом собрались покорять Москву. Я представлял, как мы с ним будем давать концерты, как я устроюсь учителем в школу и забуду, наконец, электроэнергетику. В детстве, помню, глаз просили закрыть, перед тем, как мечты озвучивать, чтобы сказать: «Размечтался, одноглазый». Ну вот, размечтался.

Ты редко ко мне приходил, а перед самым отъездом внезапно пришёл в гости. Мы классно с тобой поговорили, вспоминали все эти годы в спортзале. И то, как я забросил спорт в Братске, а ты стал кандидатом мастера спорта по пауэрлифтингу, несмотря на все эксперименты тренера-алкоголика. И школу, которая закончилась. И то, как ты недавно помог мне. Я с похмелья на уазике рабочем ехал, и меня гаишники остановили за превышение скорости. А я ничего не превышал, я же видел гаишников перед собой. Ну, и пока спорил о превышении, гаишники почувствовали запах, забрали права. Ты подсказал мне хорошего адвоката. Суд я выиграл, права вернули.

И я не заметил, в какой момент ты сказал: «Можешь для меня кредит взять? На 400 тысяч». В 2010 году в Зиминске двухкомнатную квартиру можно было купить за 400 тысяч. «Мне кредит не дают, а пацан один машину, которая 800 стоит, продаёт в два раза дешевле, но срочно. Я всех спросил, все отказали, – сказал ты. – Даже Лана. Представь? Она мне не доверяет».

Бывшая жена, которой ты оставил рынок и которую из продавца конфет превратил в директора магазина, не доверяет тебе. И друзья твои блатные не доверяют.
Конечно, я не хотел брать кредит. Я уезжал из города в никуда, не зная, что меня ждёт в Москве, за пять тысяч километров от дома. И если ты кредит не будешь платить, его же заплачу я. Друг в беде не бросит, лишнего не спросит. Я всё думал, что значит эта строчка: лишнего не спросит? Что можно спросить?

(Пауза.)

Я взял кредит. Хотя боялся, и хотя в банке мне сказали: «Мне кажется, вы берёте кредит не для себя». Конечно, не для себя. Для лучшего друга беру.

(Пауза.)

Ты закрыл кредит. И степень доверия к тебе улетела выше небес.

(Пауза.)

В Москве я прожил три с половиной года. С одногруппником-музыкантом мы поругались в первый же месяц, и наши пути с ним разошлись. Все собеседования в школах я провалил. Меня спрашивали в школах: «Где ваша трудовая? А вам сколько лет? А стаж только электриком?  Нам не нужны электрики, нам учитель нужен. Ну и что, что у вас диплом?» Ну и что, что у вас диплом. Потом переучишься, мечтатель одноглазый. Слепой мечтатель, незрячий. С трудом я устроился опять электриком, зажигать лампочки счастья на живых деревьях.

Зарплата у меня вся уходила на съём квартиры, а в Зиминск возвращаться было стыдно. Я же на предыдущей работе сказал, что ни ногой больше в энергетику. Пытался в газеты устроиться. Но там нужны были журналисты, а не электрики. Мне все обещали перезвонить. Видимо, по несуществующему телефону. Игрушечному, из моего надувного круга.

В Москве литературный институт, кстати, есть. Я в Москве о нём только и узнал. Даже не знал, что где-то учат на писателей. Я и в пед поступал, потому писателем хотел стать. Но третье высшее, наверное, тоже платное. Я даже ведь не спросил. А зачем спрашивать? В общем, я вернулся в Зиминск, копить деньги на поступление в лит. Ты ещё сказал: «Конечно, поступай. У тебя же способности». Я думаю, у меня способности из всех решений принимать самое худшее. Была бы такая работа: принятие самого худшего решения, послушайте эксперта и сделайте наоборот. Я бы ведущим специалистом был бы.

Ты меня предупреждал, что в Зиминске беда с медициной, но я не представлял масштабы катастрофы. До тридцати лет я нормально переносил обмороженные руки-ноги. Спокойно снимал сапоги в конце смены и высыпал из них позвоночник, который от тряски в уазике в них осыпался, и пытался обмороженными опухшими пальцами играть на гитаре. До сих пор так и не получилось этими деревяшками ничего, кроме пары песен Цоя, выучить. Ну, и ближе к сорока годам позвоночник стал не таким гибким. Как и всё остальное тело.

Твоей новой жене врачи сами посоветовали ехать лечиться в Красноярск. А ты там как раз бизнес с каким-то своим кентом затеял. Ты продал новую квартиру, купленную уже во втором браке, вложил деньги в бизнес в Красноярске и купил там же квартиру на котловане. Твой кент кинул тебя, и мечта о бизнесе растворилась в облаке слепых мечтателей. Добро пожаловать в нашу секту, кстати…
Уважаемый оператор пейджера, не торопите меня. Я заканчиваю.

(Пауза.)

Ты бы предъявил своему кенту, но ты хорошо усвоил урок с автослесарями, и не стал ему угрожать.

 А буквально перед отъездом в Красноярск у тебя угнали твою машину за 4 миллиона. «Это не просто машина», – сказал ты. «Это чёрная молния», – ожидал услышать я. Та самая, которую ты для отца хотел сделать из «Волги». «Я начинал с жучки на троих, –  сказал ты. – Потом кредит у тебя просил на машину, купил её, продал в два раза дороже. Пока дошёл до тачки за 4 миллиона я 10 лет потратил». То есть десять лет жизни ты потратил на покупку машины. Ну, у каждого, конечно, свои мечты.

По видеокамерам ты видел, что машина уехала за пределы города. Ты попросил кентов поездить с тобой по дачам, но тебе все отказали. Кроме меня. И вот я на своём литровом витце попёрся в снег по дачным дорогам. Если бы мы сели в этот дачный снег, то выбрались бы из него только весной. Обросли бы, как медведи, одичали. Там даже эвакуатор не проедет по этой снежной целине. Каким-то чудом мы из неё выбрались и поехали в коттеджный посёлок.

А в нём самые богатые люди города живут. Толстосумы и бандиты всякие. По твоим расчётам твоя машина могла в одном из коттеджей оказаться.

Честно говоря, в какой-то момент я думал, нас прибьют. Когда мы с тобой, как троянский конь, залезли в коттедж, в поисках машины. А в коттедже люди оказались. Сейчас, я думаю, ты бы выкрутился из ситуации. А что бы я делал? И что бы ты сказал, когда нас поймали бы? Как после «Финико»: «Ничем помочь не могу»? Или попытался бы спасти, и какой-нибудь блатной, типа Сокола, сказал бы: «Зачем ты заступаешься за него? А я, по-твоему, дурак, что ли?» А он же, блатной, он не дурак, и ты не дурак. Дурак только я. Вот дурака бы и убили. Вот и был бы случай умереть за друга. Самое смешное – я же был к этому готов.
«От этих блатных толку нет, – сказал ты, – как что-то случается, я всё равно к тебе прихожу».

Твоя машина исчезла в коттеджном посёлке, или где-то ещё. Вторую машину ты купил уже на деньги из «Финико». Я сразу сказал, что мне не везёт в афёрах, на что ты мне ответил: «Доверься своему более удачливому другу».
Я заболел. Тяжёлая работа доконала меня. Вылечиться никак не получалось, после каждой смены мне становилось хуже. Настолько, что я стал просить выйти за меня и отдавал смены деньгами. Ну и врачи в Зиминске оказались странные. Мой лечащий врач говорил: «Ты симулируешь. Тебе не ко мне, а к психологу надо». Типа, психолог излечит меня от физической боли? Каким образом, интересно? Нет, хорошо, что мой врач к паталогоанатому не предложил обратиться. Тот точно от боли излечил бы. От  любой.

В итоге я уволился с работы и поехал лечиться в Иркутск. В нём и оставил все сбережения.

Меня боль мучала всё время, физическая, не душевная. К душевной я привык, да и не сравнится она с болью в теле. «Мне не веришь, позволь показать настоящую боль – физическую боль». Я уже готов был на стены лезть и грызть бетон, будто от этого прекратятся мои страдания. А когда ты с болью всё время один на один находишься, тебе хочется поговорить с кем-то, чтобы отвлечься, забыть о боли. Я звонил тебе. Ты слушал меня, слушал, и однажды сказал: «Я помогу тебе. Есть одна тема, которая решит все твои проблемы. Потому что деньги решают все проблемы. Я сам вложился и купил машину за 10 миллионов. Я тебе скину видео, посмотришь, что за тема. Не переживай. Это не пирамида. Там парни в будущее смотрят, они хотят свою империю создать, город будущего строят. Им нужны верные люди, последователи, вкладчики. Они трейдеров наняли, свою систему создали, когда точно получаешь доход».

Посмотрел я твои видео. Подозрительными мне они показались. Какие-то мужики какую-то дичь несут: трейдеры торгуют, несите деньги, мы по одному проценту в день вам вернём. Ещё и заводить деньги в крипте надо, выводить тоже. «Я помогу завести и вывести, – сказал ты. – Я даже отца в «Финико» завёл. Я дурак, что ли, по-твоему, отца заводить в пирамиду?»

А твоему отцу к тому времени ногу отрезали. Он курил, вены забились. Ты, пока в Красноясрк не уехал, придумывал ему должности несуществующие на работе, чтобы напрямую ему деньги не давать. «Обидится, если дать, а так – будто он заработал. А то он всё просит занять. А как отдавать будет?»

Я продолжал сомневаться. Да и нечего вкладывать уже было.
«Чего ты боишься? – спросил ты. – Я вообще два миллиона взял в кредит в банке и вложил в «Финико». Уже вернул всё банку. А где мне ещё работать? С двумя детьми и женой-домохозяйкой. Не в бандиты же идти. В Красноярске. В 40 лет. Там молодые, амбициозные. Съедят меня». Сказал ты.

Тоже верно. Я бы тоже сейчас с удовольствием молодым собой съел бы себя сорокалетнего. Создавая кукловодов, сам незримо управляем… Съел бы за всю свою нерешительность, которая и привела меня в каморку электриков, где спишь урывками, укрывшись телогрейкой, а за пределами каморки – сад с живыми деревьями с лампочками вместо яблок на них. Хотел бы я сорвать эти фрукты-лампы и попробовать их на вкус. Для кого-то же они прекрасный плод, а для меня – отрава. На моих деревьях должны бы расти книги, песни, строчки стихов. Секундной стрелкой ползу по циферблату отмеренных мне лет…

«Но в интернете пишут, что «Финико» – мошенники», – сказал я. «Кому ты больше веришь? – ответил ты. – Мне или интернету? Мошенники – они говорят. А я, по-твоему, дурак, что ли?» Кстати, фраза Сокола.

Я продал по дешёвке обе свои гитары, гитарный процессор и комбик. Всё равно обмороженными опухшими пальцами я не попадал в струны, а если попадал и зажимал их, у меня кости до самого локтя болели от давления на струну. Буратино букварь продал для мошенников, а я продал музыкальную часть своей души и закопал её на Поле Чудес, в надежде, что вырастет на нём денежное дерево, с купюрами вместо лампочек.

Как и обещал, ты перевёл музыкальные деньги в крипту и помог мне создать кабинет в «Финико».

Вначале всё нормально было, в виртуальном кабинете капали виртуальные деньги, ты выводил их, я получал свои же вложенные средства обратно. Я хотел как можно быстрее вывести своё и получать дивиденды. Довольно скромные. Пятнадцать тысяч рублей в месяц. За четыре месяца я практически вывел своё и уже был близок к пожинанию плодов закопанных мной гитар на Поле Чудес. Но я смотрел на тебя, как ты рассказывал, как шикуешь, как машину за 10 миллионов купил, как твоя жена зубы сделала, как вы слетали отдохнуть в Италию от денег с «Финико». И я вспомнил, что ты брал кредит для «Финико», и в мою глупую голову закралась мысль: «А не взять ли тоже кредит?» Мне Италия не нужна, и машина за 10 миллионов не нужна. Мне литературный вуз нужен.

И ты сказал: «Конечно, бери кредит! Поступишь в свой лит. Работать не будешь. Лет пять точно. Гарантирую: пять лет ребята точно продержатся. У меня и кенты там есть. Я через них бабки завожу».

Кредит я тоже не сразу взял. Я долго думал, сомневался, ты мне ещё говорил: «Да я не уговариваю тебя. Поступай, как знаешь, но я думаю, что сейчас ты примешь самое лучшее решение в своей жизни. Поступи, в конце концов, как мужик». Лучше бы сказал: «Поступи, в конце концов, как дурак. Будь собой. Доведи свою глупость до логического конца».

Я так и сделал. И буквально через месяц «Финико» соскамилась.
Вовчику, твоему другу, не постороили пирамиду, зато финикийцы создали пирамиду что надо. И создали они её на человеческом доверии, на надеждах, на отчаянии, на вере друзьям и родственникам. Друг в беде не бросит.

У меня как получилось? Средств нет, работы нет, надежды тоже ни  на что нет. Зато есть кредит в полмиллиона со ставкой 20 процентов. То есть одни проценты только банку и будешь платить.

Я наивный, конечно, но не до такой степени, чтобы не понимать, что долг свой сам должен закрыть. Но я ждал от тебя, что хотя бы займёшь полмиллиона, чтобы я тебе без процентов отдавал и чтобы время было на поиск работы. Ты же говорил: «Пять лет работать не будешь». Я и не рассчитывал. Хорошо, хоть операцию успел сделать перед скамом.

Я взрослый человек. Я всё понимаю. Я понимаю, что во всём, что произошло в моей жизни, виноват я сам. Родители ни при чём. Всё равно в конечном счёте я сам делал выбор. Почему я его делал – другой вопрос. Порядочность и чувство ответственности не всегда помогают поступить правильно. А о родителях и школе я рассказывал потому, что окружение формирует характер. Я поддержки от них хотел, понимания. Но это тоже мои проблемы – чего я там хотел. И в том, что специальность получил, которая мне не нравится, и в том, что работаю по ней, виноват я сам. Мне же предлагали сразу после вуза в школу пойти, но я же вместо этого поехал в Москву. И потом наверняка можно было что-то сделать, чтобы вырваться из паутины, в которую сам себя загнал, из вечного сада живых деревьев с лампочками вместо яблок. Мой выбор был работать там, где не нравится, мой выбор был вернуться в Зиминск и мой выбор был дружить с бандитом.

И, собственно, чего я от тебя ожидал? Я же видел, как ты забрал работу у своего друга Краснова. Я знаю, что ты грузанул одного мужика на деньги, и он повесился. И ты потом переживал. Но, как и друг твой Вовчик, не извинился ни перед мёртвым мужиком, ни перед его семьёй. Да ничего не сделал. Мне только сказал, что переживаешь. Поэтому я понимаю, что виноват сам. И что в «Финико» залезть тоже было моим выбором, в конечном счёте.

Я всё это понимаю. Я не понимаю, почему ты мне это сказал. Почему не извинился, что втянул меня в пирамиду, а сказал: «Ты сам в неё влез. Я рискнул – у меня получилось. А у тебя не получилось». И я спросил: «А что мне делать?» И ты ответил: «Работай побольше». Черноспинка, осталось добавить.

Я же доверял тебе как ни одному человеку на земле. Даже мысль эта дурацкая в голову пришла – жизнь отдать. Благо, случая не предоставилось. Но знаешь что? Это тоже мои проблемы. То, чего я хотел от тебя. И то, что доверял тебе, – тоже мои проблемы. Да ты так мне и сказал.

Всю жизнь я искал друга, человека, который понимал бы меня, который прочитал бы мои книги и сказал: «Я твой лучший читатель», который не смеялся бы над моей мечтой стать писателем. Да и вообще друга, который если в беде не бросит, то хотя бы не втянет в беду. И в итоге оказалось, что самым лучшим моим другом был пудель, которого у меня отобрали и с которым мы справедливо бегали и лаяли на пьяных. А в своём детском рассказе я лаял на курящих. И на тех, у кого нет совести. Бесполезного качества в сочетании с нерешительностью. На бандитов тоже стоило полаять. А лучше не замечать их. А лучше не знать о их существовании.
Болезнь я победил. Работу нашёл. Ту же, с живыми лампочками на деревьях. Кредит отдаю потихоньку. А тебя я простил. Да и не умею я ни на кого обижаться. Единственное – после всей этой истории не знаю, чего от тебя ожидать. И от кентов твоих блатных тоже.

Поэтому, прошу тебя, не пиши мне и не звони. Так и запишите, оператор пейджера: не писать и не звонить. Пожалуйста. Я вдруг понял, что боюсь тебя. И кентов твоих блатных тоже. Не известно же, чем вы там занимаетесь. Явно не фигурки качков из песка лепите.
(Пауза.)

Оператор пейджера, я закончил свой рассказ. Можете отдохнуть. До следующего звонка. Пальцы размять. Может, на гитаре поиграете. Я купил, вон, какую-то китайскую палку вместо своего японского ибанеза. Строй не держит даже. Но занимаюсь потихоньку.

(Пауза.)

Ну, всё. Не звони и не пиши мне. Пока.

Играет песня «Часовых дел мастер» группы «Сумеречная депрессия»: секундной стрелкой ползу по циферблату отмеренных мне лет…