Красный гнёт

Советская власть сделала Урал общим достоянием и отнимала всё, что могла у крестьян. Время, когда слово "коллектив" звучало как приговор для тех, кто привык считать своим каждый колосок. В деревне Чёрноречье староста Потап Буров с руками, натруженными до мозолей, чувствовал надвигающуюся беду.

Его братья – Демид, Степан, Петр и Алексей – были такими же, как он: работящими, хозяйственными, привыкшими полагаться только на себя. Они держали крепкое хозяйство, имели лучшие в деревне лошади, и, конечно, запасы зерна, собранные с потом и кровью. Когда по деревне поползли слухи о грядущей коллективизации, о продразверстке, о "кулаках", братья Буровы переглянулись. В их глазах читалось не только страх, но и упрямое нежелание отдавать своё коммунистам.

"Не отдадим, Потап, – говорил Демид, самый старший, с сединой в бороде. – Это наше, кровью добытое. Пусть они сами работают, а не чужое забирают".

Потап, хоть и был старостой, чувствовал себя частью этой семьи, частью этой земли. Он понимал, что сопротивление – это самоубийство, но и смириться с разорением не мог. Братья решили действовать. Ночью, когда деревня спала, они начали прятать зерно. Закапывали в дальних оврагах, прятали в старых погребах, даже в лесу, под корнями вековых сосен. Лошадей тоже старались увести подальше, в глухие места, где их не найдут.

Но слухи, как известно, распространяются быстрее ветра. Вскоре в Черноречье появились активисты. Их глаза, жадные и подозрительные, выискивали "врагов народа". Братья Буровы, с их крепким хозяйством, с их лучшими лошадьми, с их, как оказалось, не до конца найденными запасами зерна, стали идеальными кандидатами.

"Кулаки!" – прозвучал приговор.

Первыми забрали Демида и Степана. Их вывезли в неизвестном направлении. По деревне поползли слухи о расстрелах, о лагерях. Потап и Петр, охваченные ужасом, пытались что-то предпринять, но их голоса тонули в общем страхе. Алексей, самый младший, с горящими глазами, предлагал бежать, но куда?

Через несколько недель пришла весть: Демид и Степан расстреляны. Их семьи лишились всего. Потап, Петр и Алексей знали, что их очередь. Страх сковал их, но и решимость бежать окрепла. Петр и Алексей, ушли ночью. Ходили слухи, что им удалось добраться до Канады, но никто в Черноречье не знал наверняка.

Потап остался. Он был старостой, он был на виду. Его тоже арестовали. Его обвинили в саботаже, в сопротивлении советской власти. Его отправили в лагерь. Годы, проведенные там, сломали его, но не убили. Он видел казни, видел страдания, видел, как ломаются люди.

Когда началась война, Потап, как и многие другие заключенные, получил шанс. Шанс искупить вину кровью. Его отправили на фронт. Он воевал, как зверь, как загнанный, но не сломленный. Он видел гибель солдат в лицо, он убивал врагов. Он дошел до Берлина. Он участвовал в штурме Рейхстага, его руки, когда-то привыкшие к плугу и узде, теперь сжимали автомат. Он видел, как падает фашистское знамя, как поднимается над руинами красное.

Вернулся Потап в Черноречье, увешанный медалями. Ордена и медали блестели на его старой гимнастерке, но глаза его оставались пустыми. Он не рассказывал о войне, не вспоминал лагерь, не говорил о братьях. Он просто молчал. Молчал, когда соседи спрашивали о его подвигах, молчал, когда дети тянулись к его наградам. Молчал, когда комсомольцы на деревенских собраниях говорили о светлом коммунизме.

Его избушка был ветхой и тихой. Жена, постаревшая, сгинула от чахотки вскоре после его возвращения. Потап обрабатывал свой маленький огород, ухаживая за единственной коровой. Он по-прежнему был сухощав, но внутри него что-то надломилось навсегда.

Иногда, по вечерам, он сидел на лавочке у дома, глядя на речку, на поля, где когда-то стояли его лошади, где колосилось его зерно. В его глазах отражались тени прошлого: лица братьев, их страхи, их отчаяние. Но всё это было теперь лишь призрачным.

Он так и не смог простить. Не смог забыть. Советская власть, которая сначала отняла у него всё, а потом сделала героем, оставила на нём неизгладимый шрам. Он  был лишь запуганным винтиком в огромной машины, которая репрессировала народы по всему Союзу.