След Волчары

Вьюга крепла, клубами кружились колючие хлопья снега. Ветер подвывал волчьим рыком. Самозванец, Пётр III — он же Емелька Пугачёв дремал в обитой медвежьими шкурами конной кибитке, запряжённой тройкой резвых коней, и направлялся во главе пятнадцатитысячного войска к военной крепости Оренбург, расположенной на правом берегу реки Яик. Он лениво приоткрыл один глаз и посмотрел в спину возницы — рыжего бородатого казака с серьгой в правом ухе. Подумал: «Вот передо мной последний сын в семье. Оставил родной очаг и пошёл правду искать. А где она, эта правда»? В его памяти возникли образы родных старших братьев.
 «Какая им выпала долюшка? У кого спросить ответа»?
        Ему вспомнилась  и мать, всегда с красными, обветренными руками после полоскания белья в проруби. Но вот образ отца, Ивана Пугачёва, был расплывчато-туманным. Виделись редко, всегда отец был на службе, да и Емельке пришлось рано идти на службу, заменив отца по старости. Ледяными кристаллами отозвалась боль в сердце о молодой жёнке Софьюшке. Пугачёв глубоко вздохнул от нахлынувших, проникновенных душевных терзаний. Полозья скрипели по снегу, и его как бы укачивало. Мороз проникал под добротный овечий тулуп. Он резко привстал и запахнулся. Тёмные с проседью волосы выбились из-под собольей шапки.
Возница с удивлением оглянулся и остановил тройку.
          — Что прикажешь, государь? — и, сделав низкий поклон, застыл изваянием, терпеливо ожидая указаний.
           — Да ты что, спрыгнул с козел-то? Садись, да знай дорогу, — сердито упрекнул его важный «государь», небрежно собрав густую бороду в кулак. Вдруг, что-то вспомнив, Пугачёв крикнул из кибитки:
            — Охрана где?
             — Да узади, батюшка, узади, не переживай, усе рядышком! —             трескучая темнота бежала впереди кибитки, прежние мысли снова нахлынули, вернув в прошлое: «Эх, жить бы, не тужить с молодой жёнкой в родной станице Змиевской. Помотала меня жизнь, ох и помотала! Какие я только страны не потоптал своими ногами. Был добрым рубакой под руководством графа Чернышёва в той Семилетней войне. Не изменяла мне удача тогда. Пусть помнят меня, геройского казака, и Пруссия, и Польша, и Бендеры». Его лицо тронула улыбка с волчьим оскалом. «Да, я точно дикий волк, вышел на охоту со своей стаей. Душа-то ведь моя от грехов мается. Ночами спать не даёт. Добрых-то дел на пальцах перечесть можно. Но главную мечту свою — свободу от кровососов — добуду. Иначе нельзя, всем моим ребятушкам-живодёрам и землицы хочется, и достатка. Верят они мне. На смерть с верой идут, меня царём величают. Удача всегда со мной, и дай-то Бог, и в этот раз одолеем и эту крепость». Он прикрыл ноги овечьей шкурой, отодвинул полог кибитки. Цепким взглядом окинул заснеженную дорогу и рваные клубы туч на небе. Язвительная усмешка тронула его губы.
 «Мои душевные муки схожи с этими тучами. Также кружат и давят своей тёмной силищей. Врёшь, не возьмёшь и не сломишь»! Резко сжав пальцы в кулак, он погрозил кому-то в пустоту. «Пусть гарнизон в крепости ждёт моей атаки, а я подожду, подожду, когда они начнут с голоду пухнуть и пожирать друг друга. Сами, сами ворота откроют, с хлебом-солью встретят, как ранее бывало. У меня есть и оружие, и кадровые военные казачки, наставники, а главное — выдержка. Моя армия сокрушит, если потребуется, и сам Петербург»! От таких ярых мыслей Пугачёв даже закашлялся. «Вот так рванул, так рванул — сам себя напугал». И он засмеялся тихо в бороду.
        Снежный порыв ветра напомнил ему тот морозный день, когда встретил он на тракте одинокого ямщика с двумя седоками — офицером лет восемнадцати и его старым слугой. Лёгкая усмешка снова коснулась губ Пугачева, и он потёр рубец шрама на щеке. «Каков шельмец, сумел всё-таки меня убедить добрым поступком. Заячий тулупчик стал для него важным козырем. Хитёр, и отваги не занимать, несмотря на молодость. А люди сильные духом, смелые, честные — любы мне. Меня напомнил в молодости, точь-в-точь я сам. Гордый, руку мне отказался целовать. Не государь я для него, не государь. Да и для себя самого я не государь. Какой из меня государь… вот грешным делом чёрт попутал».
       Емельян поймал себя на мысли, что спина возницы, маячившая впереди всю дорогу, стала его раздражать. Он сцепил пальцы рук в замок так, что хрустнули кости, и снова погрузился мыслями в недалекое прошлое.
 «Надумал я историю о чудесном спасении себя, как императора, в Петербурге и Царицыне. Хорохорился, свою важность доказывал. В зиму 1772 года мутил народ сказками, призывая казаков бежать на Кубань. Братцы-то и предали! Жандармы выследили, поймали, в тюрьму посадили, плетьми секли, но на удачу отпустили. Ох и разозлился я на этих господ! Обиды, копившиеся годами, просились наружу и требовали мести. Месть через слёзы матери, ведь её мужа забрали в рекруты. Через тот голод, который мучил нас с братьями по ночам. И решил при первой возможности бежать и мстить обидчикам и вершить над ними суд».
         
        Метель плела кружева, а мысли Емельяна Пугачёва ещё сильнее закручивали вихри памяти, которые тяжким грузом давили в груди. Перед его глазами возник образ молодого офицера. «Царь Пётр III», а в миру — Емелька Пугачёв, вслушивался в шум ветра, и слова Гринёва, словно лезвия, полосовали его душу.
         — Я природный дворянин; я присягал государыне императрице, тебе служить не могу.
         Тревожные мысли не давали Емельяну покоя:  «Мы с ним оба клятву давали, и царице оба присягали. Но Петька, этот Гринёв, верным той клятве оставался до конца, сохранял своё достоинство. Вот шельмец, верен чести, и как я мог ему не помочь? Господь видит, он был люб мне своею храбростью. Да, родных этой девицы, Марии, порубали и повесили. Моих головорезов не остановить, когда они крепости берут, и за добычу друг дружку под прицел берут».
        Мысли чёрные не отпускали, острыми, железными клыками рвали его нутро. Вот уж он сожалел, что не сумел жить так легко и свободно, как этот Пётр Гринёв. Сожалел Пугачёв, что сейчас они по разные стороны. Гринёв сражается за свою семью, за отечество, а он, Емелька, во главе бунтарского войска. Гринёв защищает, а он, «Царь Пётр III», разрушает. И так горько ему стало, хоть волчарой вой. Сквозь зубы он прошептал:
        — Назад дороги нет! Всё равно, если власти не казнят, то разорвут на части свои же сотоварищи, мной самим созданная армия! — он накинул на лицо край воротника тулупа, и из его груди вырвался гулкий, протяжный стон. В этом стоне была боль, горечь утраченной свободы и предчувствие неминуемой гибели. Он знал, что рано или поздно его буйство будет подавлено, но отступить уже не мог. Слишком глубокий ров крови шлейфом тянулся за ним. Увы, слишком много невинных жизней положено было на алтарь его безумной мечты.
2026 год