Хочу продать Родину!

«Хочу продать Родину!»
(Цикл рассказов: «Рассказы эпохи обнуления»)
Автор: Джахангир Абдуллаев

Дискуссия: https://cloud.mail.ru/public/xvbh/tQUKf1y7j

Вместо предисловия. Разговор у капающего крана

Человек — существо странное, ершистое и до конца никому, кроме Бога, непонятное. Особенно наш, русский человек, зажатый между вечными обещаниями великого будущего в телевизоре и текущим унитазом в собственной хрущевке.
Вот живет такой Дмитрий Петрович Ковальчук. Шофер с автобазы. Обиженный жизнью, брошенный женой, прижатый к стене долгами и наглыми коллекторами. Смотрит он вокруг и видит: тридцать лет одно и то же. Законы переписываются, сроки обнуляются, чиновники жиреют, а народ… народ безмолвствует, только на коленях ролики записывает с челобитными. Ну как тут не разозлиться? Как не закричать от бессилия?
И кричит Петрович. Да так, что решает в сердцах: «Да гори оно всё синим пламенем! Продам! Продам всё к чертовой матери — и эту страну, и имя свое, и память, раз вокруг всё равно устроили сплошной базар и распил!»
И вот тут-то начинается самое интересное. Начинается великий русский гротеск.
Приходят к нему холеные покупатели. Либералы в Brioni от Чубайса, сытые реноваторы из министерств, цифровые мальчики в худи и даже сама королева патриотического эфира. Приносят деньги, сулят покой, сулят сытую жизнь в тепле. Казалось бы — подписывай, Петрович, гаси долги, ложись на диван!
А Петрович смотрит на них, на ржавый разводной ключ в своей руке, на соседа Толю, который ради «стабильности» готов родную маму оцифровать… и посылает их всех по матушке. Шагает обратно в свой суверенный кипяток, обнимает мокрую карточку сбежавшей жены и хохочет на весь затопленный дом.
Потому что злиться на Родину — можно. Обижаться на неё, дуру, — сколько угодно. Но продать её — хрен вам. Продешевили вы, господа эффективные менеджеры. Ковальчука можно со свету сжить, квартиру у него отобрать, трубу в его кухне тридцать лет не менять, но купить его душу и его память у вас никаких миллиардов из офшоров не хватит.
Об этом и рассказ. Почитайте, попечальтесь, да и посмейтесь тоже. Смех-то он, как и гнилая труба ЖКХ, у нас всегда свой, очищающий, сквозь слезы.

Рассказ Первый. «Хочу продать Родину!»

Дмитрий Петрович Ковальчук, пятидесяти трех лет от роду, человек ершистый, одинокий и, по общему мнению жильцов дома, окончательно «свихнувшийся на политике», сидел на кухне. Кухня его являла собой зрелище сиротливое. Обои уныло отходили от сырости, а из крана мерзко, с одинаковым интервалом в три секунды, капала ржавая вода. Кап... кап... кап... Этот звук уже три года аккуратно ввинчивался Дмитрию Петровичу прямо в темя. Сантехники из управляющей компании только матерились и требовали денег за вызов, а платить Ковальчуку было нечем. Вся его жизнь превратилась в одну сплошную квитанцию за ЖКХ, которую он не мог оплатить.
Полчаса назад в дверь опять лупили. Глухо так, с оттяжкой, казенными сапогами. Из-за двери сиплый голос пообещал «пустить Ковальчука на линолеум», если к пятнице не будет тридцати тысяч.
— Люська, тварь подколодная, — вслух, в пустую темноту угла сказал Дмитрий Петрович. Голос его дрожал от злой, бессильной обиды.
Жена Люська ушла от него полгода назад. Но ушла не просто к какому-нибудь шоферу, а свернула жизнь Дмитрия Петровича в бараний рог: умудрилась через каких-то пронырливых адвокатов заложить свою долю в их общей квартире микрофинансовой конторе. И теперь Дмитрия Петровича, коренного человека, тридцать лет проработавшего на автобазе, методично выживали из собственной конуры.
Он остался один. Совершенно один против коллекторов, против растущих тарифов, против всего этого огромного, непонятного мира, где по телевизору тридцать лет подряд один и тот же благообразный человек в дорогом костюме переписывал под себя Конституцию, обнулял какие-то сроки и обещал скорый прорыв.
Дмитрий Петрович пододвинул к себе древний, гудящий, как трактор, ноутбук. Пальцы его, мозолистые и неловкие, зависли над клавиатурой. Глаза горели диким, обиженным огоньком. Раз его продали — значит, и он имеет право. Он решил написать рассказ. Точнее — объявление на Авито. Но получилось у него именно то, что один классик назвал бы криком иссохшей души.
Он открыл раздел «Товары из рук в руки» и начал яростно тыкать одним пальцем, набивая текст:

«ГРАЖДАНЕ! Хочу продать Родину. Насовсем. Состояние — б/ушное, местами сильно подгнило, но территория огромная. В комплекте отдаю: одиннадцать часовых поясов (все в депрессии), леса (частично вырубленные) и две ядерные кнопки. Кнопки старые, одна западает. Еще отдаю сто сорок миллионов душ населения. Население уникальное, не капризное, обладает функцией "безмолвствовать при любом режиме". Можете пороть их, можете цены на водку поднимать — они только крепче целуют портрет начальства».

Дмитрий Петрович перевел дух, вытер рукавом пот со лба и продолжил, чувствуя, как внутри закипает густая, мужицкая злость:

«Чиновников отдам бонусом, даром, в мешке. Жрут много, толку ноль, но умеют красиво кивать под гимн. Заберите, Христа ради! ЦРУ, МИ-6, товарищи китайцы — хоть кто-нибудь! Мне тридцать тысяч коллекторам отдать надо, Люськин долг. Буду вашим шпионом за сто долларов в месяц. Сил моих больше нет».

В этот момент дверь без стука приоткрылась, и на кухню боком протиснулся сосед Толя — мужчина неопределенного возраста с пустыми, благостными глазами, в трениках и с пустой майонезной баночкой в руке.
— Петрович, здорово. Соли не будет? А то моя на дежурстве... — Толя замер, разглядывая багровое лицо Ковальчука. — Ты чего взъерошенный такой? Опять свои новости смотрел?
— На, читай! — Дмитрий Петрович ткнул пальцем в экран ноутбука. — Читай, Толя! Вот она, цена нашей стабильности!
Толя близоруко прищурился, зашевелил губами, вчитываясь в объявление. Лицо его сначала вытянулось, а потом на нем отразился искренний, глубокий испуг. Он даже отшатнулся от стола, прижав баночку к груди.
— Ты что, Петрович... Ты зачем такое пишешь? Это же... экстремизм! Тебя же посадят! И меня за компанию, что читал! Зачем лодку раскачиваешь?
— Да пусть сажают! — закричал Ковальчук, вскакивая со стула. — Пусть! Там хоть кормят! Ты посмотри вокруг, Толя! Твои бабы вчера на площади опять в грязи на коленях стояли? Видеообращение царю записывали? «Помоги, батюшка, местная администрация очистные сооружения украла!» Да вы что, дебилы, совсем ослепли?! Он этих чиновников сам туда посадил! Вы кому жалуетесь?! Чудовищу на его собственные зубы?!
— Ты президента не трогай, — строго и как-то заученно сказал Толя, попятившись к выходу. — Президент у нас хороший. Это на местах перегибы, бояре воруют. Вот дойдет до него сигнал — он во всем разберется. А ты... ты шпион, Петрович. И баба от тебя правильно ушла. Нельзя так про Родину.
Толя боком выскочил в коридор и за собой дверь прикрыл.
Дмитрий Петрович остался один. Он тяжело дышал, сердце бухало в ребра, как пойманная птица. Он повернулся к ноутбуку и нажал кнопку «Опубликовать».
Через минуту телефон пискнул. Дмитрий Петрович с надеждой схватил его, но на экране высветилось казенное автоматическое уведомление: «Ваше объявление заблокировано. Причина: Данный товар уже продан другим пользователем».
Дмитрий Петрович опешил. Он уставился в экран, и вдруг какая-то страшная, простая, как обух, мысль ударила его в грудь.
— Продана... — прошептал он, и у него подкосились ноги. — Батюшки мои... До меня же всё продали. Те самые, из телевизора. В Дубаи свои вывезли, в офшоры... А нам только кран капающий оставили и Толю этого...
В этот момент в коридоре раздался страшный треск. Коллекторы вернулись, потеряли терпение и начали ломать хлипкую входную дверь ломом. Косяк затрещал.
В голове у Дмитрия Петровича окончательно помутилось от обиды. Никому-то он не нужен. Жена продала, держава продана, мент в отделении вчера матом послал, когда Дмитрий Петрович шпионить набивался, даже Толя отвернулся...
— Ну и ладно, — тихо сказал он. — Ну и грызитесь тут сами.
Он схватил толстый, серый кабель от интернета, который сиротливо тянулся по плинтусу. Ловко, по-шоферски, как это бывало, завязал петлю. Встал на хромоногий кухонный табурет, закинул провод за старую, толстую водопроводную трубу отопления под потолком. За дверью уже с грохотом вылетала щеколда.
Дмитрий Петрович закрыл глаза. Вспомнил Люську молодую, в ситцевом платье...
— Тьфу на вас, — сказал Дмитрий Петрович вселенной. И выбил табуретку.
...Но подобные герои не умирают так просто. Их трагедия всегда оборачивается нелепостью.
Раздался страшный, оглушительный скрежет. Старая, прогнившая труба, которую управляющая компания не меняла со времен царя Гороха, не выдержала веса Дмитрия Петровича. Она с мясом вырвалась из бетонной стены. Ковальчук с грохотом рухнул на пол, больно отбив копчик.
И тут же из обрубка трубы под страшным давлением ударил мощный, шипящий фонтан ржавой, кипящей воды. Густой пар мгновенно заволок кухню. Вода прибывала со скоростью горного потока, заливая линолеум и древний ноутбук.
Дмитрий Петрович лежал в грязной луже, отплевывался от ржавчины, срывал с шеи мокрый интернет-кабель и вдруг закричал — дико, дурным голосом, катаясь по залитому полу:
— А-а-а-а! Суки! Даже труба гнилая! Даже повеситься по-человечески нельзя в этой стране! Всё разворовали! Металл сэкономили, гады-ы-ы! Новые тарифы ЖКХ ввели, а трубы гнилые-е-е!
В этот момент входная дверь с треском вылетела внутрь квартиры. В клубах горячего пара, как два черта из преисподней, возникли массивные фигуры коллекторов. За их спинами испуганно маячил сосед Толя с пустой майонезной баночкой.
Старший коллектор, бритый громила по кличке Хмурый, шел уверенно, на ходу доставая из кармана бланк судебного уведомления. За годы работы он видел всё: и плачущих старух, и пьяных мужиков с топорами, и хитрых банкротов. У него была четкая инструкция и каменное сердце. Он был готов к любому сопротивлению.
Но к этому он готов не был.
Хмурый замер на пороге, по колено в грязном кипятке. Его напарник, молодой парень с коротким ежиком, наткнулся на него сзади и выругался. Горячий пар мгновенно облепил их кожаные куртки, а сверху на лысину Хмурого шмякнулся кусок размокшей штукатурки.
Они ошалело смотрели на Ковальчука. А Дмитрий Петрович лежал у их ног в луже, смотрел на них снизу вверх и дико, безумно, по-медвежьи хохотал, захлебываясь ржавой водой. Вода била в потолок, а он всё смеялся, катаясь среди плавающих тапок.
— Слышь, Серый... — не оборачиваясь, тихо сказал Хмурый напарнику. Голос его, обычно уверенный и басовитый, вдруг дал давшую трещину. — Он чё... повеситься хотел? Шнур вон на шее.
— Похоже, — пробормотал Серый, испуганно озираясь на бьющий в потолок гейзер. — И трубу сорвал. Сумасшедший какой-то. Глянь на него, он же невменяемый.
Хмурый сделал полшага назад. В его профессиональной, циничной голове, привыкшей выбивать долги, что-то со скрежетом сломалось. Можно отобрать телевизор у испуганного должника, можно пригрозить судом. Но что делать с голым человеком, который только что пытался уйти из жизни на интернет-кабеле, разбился из-за прогнившего ЖКХ, а теперь лежит в грязи и смеется над ними, как джокер из дурдома? В этом залитом кипятком человеке было столько страшной, неподъемной и злой свободы, что коллекторам стало не по себе. С такого взять было решительно нечего. С ним рядом находиться было опасно для рассудка.
— Так, — Хмурый аккуратно, стараясь не делать резких движений, спрятал бумагу обратно в куртку. — Пошли отсюда. Пусть аварийка разбирается. Тут описывать нечего, тут форс-мажор. Нас сейчас самих током шарахнет в этой луже.
Они начали пятиться в темноту подъезда. Толя, увидев, что громилы отступают, испуганно перекрестил майонезной баночкой сумасшедшего соседа и первым с топотом побежал вниз по ступенькам. Коллекторы, уже не скрывая спешки, пошагали за ним, брезгливо отряхивая мокрые штанины.
А Дмитрий Петрович всё смеялся и смеялся, оставаясь один на один со своей победой. Капать из крана перестало. Теперь горячая вода шла сплошным, уверенным, суверенным потоком.


Рассказ Второй. Козел отпущения

Кухню Дмитрия Петровича Ковальчука заволокло густым, удушливым паром. Из обрубка трубы, сорванной его несостоявшимся повешением, продолжал хреначить грязный, ржавый фонтан. Вода уже доходила до щиколотки. Коллекторы испарились, сосед Толя сбежал, а Дмитрий Петрович так и сидел на залитом табурете, тупо глядя на плавающий в луче ноутбук.
Вдруг в дверном проеме, прямо над выбитым косяком, возник дорогой импортный зонт-трость. Зонт элегантно раскрылся, защищая владельца от капающей сверху штукатурки. Из-под зонта показался мужчина в безупречном сером костюме от Brioni, лакированных туфлях (которые он брезгливо приподнимал над ржавой жижей) и с кожаным портфелем из крокодиловой кожи. Это был Марк Борисович — адвокат из тех, кто защищает не в суде, а в кабинетах.
— Ну и ну, — брезгливо произнес гость, поправляя золотые очки. — Дмитрий Петрович? Вы объявление на Авито давали? О продаже биографии под уголовную посадку?
— Я, — хриплым, прокуренным голосом отозвался Ковальчук. — А вы из ЦРУ? Или от китайцев?
— Берите выше, Ковальчук. Я от Анатолия Борисовича. Ну, от Того Самого. Который всю страну тридцать лет пилил, ваучеры вам совал, потом нанотехнологии развивал, а теперь вовремя уехал, но дела-то его здесь остались.
— И чего ему надо от меня? — Дмитрий Петрович зло сплюнул прямо в кипяток.
Марк Борисович аккуратно прошел к сухому углу, раскрыл портфель и достал оттуда пачку глянцевых бумаг.
— Анатолию Борисовичу нужна ваша чистая, девственная биография неудачника, Петрович. Понимаете, на него тут сверху решили повесить очередную растрату. Пятьдесят миллиардов рублей на разработку отечественного нано-болта. Болт в итоге купили в Китае, наклейку переклеили, деньги пропали. Нужна фигура. Зицпредседатель. Козел, так сказать, отпущения. Анатолий Борисович слишком тонок для сибирских лагерей, у него суставы. А вы — в самый раз.
Тут в приоткрытую дверь снова просунулась испуганная физиономия соседа Толи. Он увидел человека в Brioni и мгновенно растаял в верноподданнической улыбке.
— Ой, здравствуйте! — заискивающе завел Толя. — А я вот тут Ковальчуку как раз говорил... Вы из администрации? Из министерства? Президент-то наш знает, что тут у нас творится? Сигнал дошел?
— Знает, знает, любезный, — отмахнулся адвокат, даже не глядя на Толю. — Иди, не мешай государственной сделке.
Толя не ушел. Он завороженно остался стоять в дверях, как завороженная дворняга.
— Пятьдесят миллиардов? — Дмитрий Петрович дико расхохотался, перекрикивая шум воды. — Вы мне за них сколько дадите? Пакет сухарей и свидание с Люськой?!
— Зачем же так грубо, — поморщился Марк Борисович. — Мы покроем ваш долг перед микрозаймами. Все тридцать тысяч рублей. И даже сверху накинем пять тысяч — на новый смеситель. А взамен вы подписываете признание, что это вы, Дмитрий Петрович Ковальчук, бывший шофер автобазы, разработали преступную схему, взломали счета Роснано, обналичили миллиарды и закопали их в огороде под Сызранью.
— Да кто в этот бред поверит?! — Ковальчук вскочил, брызгая грязной водой. — Я?! Шофер?! Пятьдесят миллиардов украл?! Да у меня лицо человека, который в магазине три рубля сдачи пересчитывает! Судья же со смеху умрет!
Марк Борисович посмотрел на Ковальчука с глубокой, искренней жалостью, какую сытый прокурор испытывает к глупому подсудимому.
— Петрович... В какой стране ты живешь? Тридцать лет Конституцию под одного человека переписывают, сроки обнуляют, народ на коленях ролики записывает, а ты думаешь, у нас в суде кто-то вчитываться будет? Нашему суду плевать. Им главное — папочку закрыть. Написано «Ковальчук украл нано-болты» — значит, Ковальчук. Туда еще Толю твоего соседа соучастником запишут, если надо будет для массовки.
Толя в дверях дико икнул и прижал майонезную баночку к груди.
— Меня-то за что?! — прошептал Толя бледнея. — Я за власть! Я лодку не раскачиваю! Я за президента голосовал!
— Вот именно, — кивнул адвокат. — Такие тихие идеальны для группового преступления. Организованное шоферско-соседское сообщество.
Дмитрий Петрович смотрел на этот лощеный серый костюм, на этот зонтик, на Толю, который готов был прямо сейчас упасть на колени в ржавый кипяток, и внутри у него поднялась такая волна злой, черной ярости, что пальцы сами сжались в кулаки. Его всю жизнь обкрадывали. Сначала Чубайсы с ваучерами, потом ЖКХ с тарифами, потом Люська с квартирой. А теперь у него забирают последнее — его собственное ничтожество. Его имя.
— Нет, — тихо, но отчетливо сказал Дмитрий Петрович.
— Что «нет»? — удивился Марк Борисович. — Полноте, Петрович, вам светит сытая тюрьма, там макароны дают. Бесплатно. На балансе у государства будете. Вы же сами в полицию просились!
— Не подпишу, — Ковальчук шагнул вперед, и вода вокруг него запенилась. — Моя нищета — она моя! Понимаешь ты, падаль министерская? Моя баба меня продала, моя страна меня продала, но имя свое я этой вашей нано-сволочи не отдам! Пусть ваш Анатолий Борисович сам за свои болты садится! Или вон, Толе предложите, он за спасибо сядет, ради стабильности!
Толя зашатался.
— Дмитрий Петрович... — жалобно заскулил сосед. — Ну подпиши, а? Ну чего ты... Людям же помочь надо, начальству... Из-за твоего упрямства нам точно котельную не починят...
— Пошел вон, Толя! — рявкнул Ковальчук так, что с потолка полетел очередной пласт размокшего бетона.
Марк Борисович вздохнул, аккуратно спрятал бумаги обратно в крокодиловую кожу и застегнул замок.
— Жаль. Очень жаль, Дмитрий Петрович. Трагическая непрактичность русского человека. Гордость в луже кипятка. Анатолий Борисович расстроится. Придется на пенсионерку из Самары списывать, они сговорчивее.
Адвокат развернулся и, высоко поднимая ноги, грациозно перешагнул через выбитую дверь. За ним, по-собачьи оглядываясь, посеменил Толя, так и не доставший соли.
Дмитрий Петрович остался один. Фонтан ржавой горячей воды из гнилой трубы ЖКХ продолжал хлестать, пар поднимался к потолку, превращая кухню в суверенную, никому не нужную баню. Ковальчук сел обратно в лужу, обнял колени и снова дико, безумно захохотал.
Они не смогли купить его измену Родине. И честное имя неудачника им тоже оказалось не по карману. Продешевили они. Опять продешевили.


Рассказ третий. Оптимизация праха

Кухню Дмитрия Петровича Ковальчука окончательно заволокло белым суверенным паром. Вода прибывала, заливая коридор. Сделка с нано-адвокатом сорвалась, имя Ковальчук отстоял, но коллекторы с ломами никуда не делись, а ЖКХ перекрывать кипяток не спешило — у них по графику был обед.
Дмитрий Петрович, злой, промокший и окончательно потерявший рассудок, сидел на кухонном столе, поджав ноги. Ноутбук сгорел, закоротив проводку. В темноте и тумане единственным светлым пятном оставался наградной лист его деда-фронтовика, Ковальчука Степана Егоровича, висевший на стене в рамочке под стеклом. Из крана по-прежнему било: кап... кап... кап...
Вдруг в пару послышался хруст шагов. Прямо по ржавой луже, громко чавкая резиновыми сапогами, шел человек в ярком оранжевом жилете поверх дорогого пиджака. Лицо у него было круглое, сытое, лоснящееся от заботы о населении. Это был Петр Степанович Гробовой — глава местного департамента реновации и пространственного развития. За его спиной, мелко крестясь пустой майонезной баночкой, тенью следовал сосед Толя.
— Дмитрий Петрович! — зычно, по-губернаторски крикнул Гробовой, отмахиваясь от пара. — Слышал я про твои финансовые трудности. Адвокат от Борисовича жаловался, что ты несговорчивый. Но у меня к тебе предложение государственного масштаба! Помнишь деда своего, Степана Егоровича?
— Деда не тронь, падла, — хрипло отозвался Ковальчук, сжимая в кармане ржавый разводной ключ. — Дед Берлин брал. У него орден Красной Звезды.
— Вот! Вот именно! — обрадовался Гробовой, пробираясь к столу. — Дед твой лежит на центральной аллее нашего городского кладбища. Прекрасный участок, чернозем, сухой, три на два метра. Так вот, Дмитрий Петрович... Я пришел выкупить у тебя это место! Прямо сейчас, по договору переуступки прав. Даю сорок тысяч! Хватит и коллекторам отдать, и Люськин долг закрыть, еще и на чекушку останется.
Из тумана высунулся Толя. Глаза его блестели от патриотического восторга.
— Петрович, соглашайся! — зашептал сосед, дергая Ковальчука за мокрую штанину. — Петр Степанович — человек уважаемый, он зря предлагать не станет. Нам же в ЖКХ сказали: если ты долг не отдашь, всему дому отопление отрубят! Подумай о людях! Деду-то уже все равно, он свое отвоевал, а нам жить надо! Стабильность охранять!
Дмитрий Петрович медленно перевел взгляд с Толи на чиновника. Внутри у него все перевернулось от глухой, страшной тоски.
— Вы что же это... — тихо, срываясь на свист, сказал Ковальчук. — Могилу ветерана продать хотите? Под кого? Под коммерсанта какого-то?
Гробовой снисходительно улыбнулся и достал из папки ламинированный план-схему.
— Дмитрий Петрович, ну зачем эти отсталые штампы? Какое «продать»? Это называется комплексное развитие территорий и оптимизация праха! Мы там строим элитный жилой комплекс «Ветеран-Сити» для сотрудников силовых ведомств. С подземным паркингом и зоной барбекю. Ну сам подумай: зачем твоему деду тридцать лет лежать на балансе государства в центре города? Это же неэффективное использование земельного фонда!
— А деда куда?! — Ковальчук соскочил со стола прямо в кипяток, брызги полетели чиновнику на оранжевый жилет.
— Деда мы... оптимизируем! — твердо ответил Гробовой, даже не поморщившись. — Перенесем в общую братскую цифровую могилу на окраине, за окружной дорогой. Там будет установлен один большой, красивый QR-код. Родственники приходят, телефоном сканируют — и на экране появляется фотография деда и тридцать секунд патриотической музыки. Это же инновации! Наш президент тридцать лет говорит про цифровизацию и прорывы, а ты в своей луже застрял со своим прошлым веком! Консерватор несчастный!
Толя в восторге закивал, чуть не выронив баночку:
— Правильно! QR-код — это же современно! И прибираться на могиле не надо, трава не растет! Петрович, подписывай, не раскачивай лодку реновации!
Дмитрий Петрович посмотрел на ламинированную схему, где поверх могилы его деда был нарисован элитный бассейн для подполковников, посмотрел на Толю, готового ради «стабильности» выкопать собственную родословную, и понял: система сожрала не только его настоящее. Она пришла за его прошлым. Она обнулила не только президентские сроки, она обнулила саму смерть, превратив память в коммерческую площадь.
— Сорок тысяч, говоришь? — тихо спросил Ковальчук, делая шаг вперед.
— Сорок пять! — великодушно отрезал Гробовой, протягивая ручку. — Только для вас, как для внука героя.
Дмитрий Петрович молча достал из кармана тяжелый, ржавый разводной ключ. В тусклом свете аварийной лампы инструмент выглядел зловеще.
— Значит так, оптимизаторы... — Ковальчук заговорил шепотом, от которого у Толи подкосились ноги. — Передайте своему министерству пространственного развития... Дед мой под Берлином отбивался от таких, как вы, эффективных менеджеров. И я свою долю в этой земле не продам. А если сунетесь на кладбище — я вас самих там оптимизирую. В один большой общий QR-код. Без музыки.
Гробовой мгновенно растерял свою губернаторскую спесь. Он посмотрел на тяжелый ключ в руке Ковальчука, на его безумные, налитые кровью глаза, и начал медленно пятиться к выходу, прикрываясь зонтом, как щитом.
— Сумасшедший... — пробормотал чиновник, теряя лоск. — Типичный неадекватный собственник. Из-за таких, как вы, у нас показатели по реновации падают! Мы на вас ОМОН нашлем! Шпион! Экстремист!
— Беги, Петр Степанович, беги! — истошно закричал Толя, увлекая Гробового за собой в коридор. — Я же говорил, он лодку раскачивает! Он против прорыва!
Дверь с грохотом захлопнулась. Дмитрий Петрович остался один.
Горячая вода уже доходила ему до колен. Пар стоял такой, что наградного листа деда уже не было видно. Ковальчук залез обратно на стол, сел по-турецки и снова дико, во всю глотку захохотал, эхом отдаваясь в пустом, затопленном подъезде.
Они обнулили Конституцию, они украли очистные сооружения, они вывезли миллиарды в Дубай. Но купить могилу деда-фронтовика за сорок пять тысяч рублей им оказалось не под силу. Продешевили они. Опять продешевили.
А из гнилой трубы ЖКХ, под вечные обещания скорого прорыва, продолжал хлестать суверенный, горячий и абсолютно бесплатный кипяток.

Рассказ четвертый. Цифровая лоботомия


Кухня Дмитрия Петровича Ковальчука окончательно превратилась в филиал суверенной преисподней. Горячая вода из лопнувшей трубы ЖКХ уже скрыла под собой табуретки и подбиралась к краю кухонного стола, на котором, как потерпевший крушение матрос, сидел Ковальчук. Пар стоял такой плотный, что вытянутую руку было едва видать.
Дмитрий Петрович сидел, обхватив колени, и тупо смотрел на плавающую в ржавой воде старую фотографию из ЗАГСа: он, молодой, в чересчур широком костюме с чужого плеча, и Люська — счастливая, в простеньком ситцевом платье с букетом ромашек. Из тумана, как вечный метроном его никчемной жизни, по-прежнему доносилось мертвое: кап... кап... кап...
Вдруг туман разрезал тонкий, неоново-синий луч карманного лазерного фонарика. Из белой пелены пара вынырнул молодой человек лет двадцати пяти. На нем было оверсайз-худи с логотипом «Госуслуги.Нейро», беспроводные наушники и стильные очки в прозрачной оправе. На ногах — высокие неопреновые сапоги до самого паха, защищавшие его от ЖКХ-шного кипятка. Это был Эдуард, ведущий продуктовый менеджер Департамента ментального суверенитета и цифровой памяти. За его спиной, привычно хлюпая носом и держа пустую майонезную баночку, как щит, маячил сосед Толя.
— Вау, ну и локация, — Эдуард брезгливо посветил лазером на плавающую фотографию Люськи. — Дмитрий Петрович? Привет! Я по поводу твоего объявления на Авито. Продажа воспоминаний о светлом прошлом. Кейс супер-актуальный, мы готовы забрать этот дата-сет.
— Вы из какого ведомства, сынок? — хрипло спросил Ковальчук, даже не шелохнувшись. — От Чубайса уже были. От Гробового тоже. Могилу деда я им не отдал.
Эдуард снисходительно улыбнулся и достал из кармана футуристичный планшет из гибкого пластика.
— Ой, забудьте вы этих бумеров. Чубайс — это прошлый век, аналоговый распил. Гробовой со своими QR-кодами на кладбищах — тоже кринж и прошлый этап цифровизации. Мы работаем тоньше. Мы из Минцифры. Проводим программу ментальной оптимизации населения. Мы покупаем ваши воспоминания о молодости, о Советском Союзе, о бесплатной медицине, о честном труде и... — Эдуард заглянул в планшет, — ...о некой «Люське в ситцевом платье». Забираем всё под чистую. Проводим вам легкую лазерную лоботомию через Госуслуги, и — хоп! Память чистая, как отформатированная флешка.
Из тумана тут же высунулся Толя. Лицо его выражало крайнюю степень верноподданнического восторга.
— Петрович! Подписывай! — истошно зашептал сосед, балансируя на одной ноге в кипятке. — Эдик дело говорит! Тебе зачем эти воспоминания? От них же один вред и раскачивание лодки! Ты вот помнишь, как раньше хорошо было, и из-за этого нашего главу ЖКХ материшь и Конституцию новую не принимаешь. А сотрешь память — и будешь как я! Спокойный, радостный! Будешь телевизор смотреть и радоваться, что у нас опять рекорд по сбору брюквы! Президент-то наш тридцать лет для нас старается, а ты всё со своим прошлым веком носишься!
Дмитрий Петрович медленно перевел взгляд на Эдуарда.
— Стереть, значит... — тихо сказал он. — И Люську молодую стереть? И то, как мы на автобазе первую премию получили и радовались как дети? И веру мою, что люди должны жить по совести, тоже стереть?
— Именно! — радостно закивал Эдуард, быстро тыкая пальцем в экран планшета. — Это же токсичный контент, Дмитрий Петрович. Он мешает вашему KPI. Зачем вам сравнивать то, что было, с тем, что стало? Это вызывает депрессию и снижает лояльность к действующему режиму. Мы сотрем эти гигабайты старого хлама, а взамен зальем вам базовый пакет «Патриотизм 2.0» по подписке. Будете помнить только то, что положено по ГОСТу: что наша страна всегда побеждала, что президент правит тридцать лет ради вашего же блага, а кран у вас капает не из-за гнилых труб, а из-за козней американских хакеров.
— И сколько вы мне за это дадите, цифровые вы мои? — Ковальчук медленно опустил ноги со стола прямо в ржавую воду.
— О, у нас отличный оффер! Пятьдесят тысяч рублей на карту «Мир»! Закроем ваш долг перед коллекторами, и еще останется на подписку онлайн-кинотеатра, будете патриотические сериалы смотреть. Полная ментальная стабильность! Ну же, Петрович, не будь ретроградом, кликни «согласен» в приложении!
Толя в дверях аж подпрыгнул, расплескав воду:
— Соглашайся, Петрович! Пятьдесят тысяч! Это же сколько баночек соли купить можно! Лодку не раскачивай, цифровая эпоха пришла!
Дмитрий Петрович стоял по колено в грязном, суверенном кипятке. Он посмотрел на Эдуарда, у которого вместо глаз, казалось, светились пиксели, посмотрел на Толю — идеальный продукт этой самой «ментальной оптимизации», у которого в голове давно не осталось ничего, кроме телевизионных лозунгов. И Ковальчуку стало страшно. Система обнулила сроки лидера, переписала законы, забрала Сибирь, оптимизировала могилы ветеранов, а теперь пришла в его собственную голову. Ей мешало то, что в этой хрущевке еще жил один старый дурак, который помнил, что такое человеческое достоинство и настоящая любовь.
— Пятьдесят тысяч, говоришь... — Ковальчук зловеще усмехнулся, и его мозолистая рука нащупала под водой тяжелый ржавый разводной ключ. — А если я откажусь от вашей подписки на рабство?
Эдуард мгновенно посерьезнел, его лицо в свете планшета стало холодным и казенным.
— В случае отказа, Дмитрий Петрович, система распознает ваши воспоминания как несертифицированный экстремистский контент. Мы заблокируем ваши счета, отключим вам Госуслуги, и вы даже за хлебом сходить не сможете. Вы станете цифровым призраком. Ошибка 404. Подумайте.
— А и хрен с вами! — вдруг во всю глотку рявкнул Ковальчук, выхватывая из-под воды разводной ключ и с размаху сокрушая им пластиковый планшет в руках Эдуарда. Планшет брызнул искрами и задымился. — Блокируйте! Стирайте! Но Люську мою молодую я вам, тварям нанотехнологичным, не отдам! Моё прошлое — это единственное, что вы у меня еще не украли! Пошли вон из моей бани!!!
Эдуард от неожиданности выронил дымящиеся обломки, его очки перекосились.
— Кринж... Полный кринж... — испуганно забормотал менеджер, деструктивно отступая к выходу. — Это нападение на государственного айтишника! Это статья! Толя, вызывай кибер-полицию!
— Бежим, Эдик, бежим! Он бешеный! — истошно заорал Толя, увлекая технократа за собой в затопленный коридор. — Я же говорил, он ретроград! Он против прогресса и обнуления!
Дверь с грохотом захлопнулась, подняв волну ржавой воды. Дмитрий Петрович остался один.
Вода уже поднималась к самому столу. Пар валил из трубы с таким свистом, словно хрущевка собиралась взлететь в космос. Ковальчук бережно поднял из воды мокрую фотографию Люськи, прижал ее к груди, залез на стол и снова дико, безумно, во всю глотку захохотал.
Они обнулили Конституцию, они вывезли миллиарды, они оптимизировали кладбища. Но купить воспоминания старого шофера об ушедшей молодости за пятьдесят тысяч рублей по карте «Мир» им оказалось не под силу. Продешевили они. Опять продешевили.
А из гнилой трубы ЖКХ, под победные репортажи о цифровом суверенитете, продолжал хлестать вечный, горячий и абсолютно бесплатный русский кипяток.

Рассказ пятый. Продажа совести

Кухня Дмитрия Петровича Ковальчука окончательно превратилась в суверенную Атлантиду. Вода из лопнувшей трубы системы ЖКХ затопила хрущевку по самый подоконник. Дмитрий Петрович сидел на кухонном столе, как на необитаемом острове, прижав к груди мокрую фотографию Люськи. Вокруг него плавали обломки планшета Минцифры, пустые пластиковые бутылки и квитанции за капремонт. Пар стоял такой, что дышать приходилось через мокрую тряпку. Из тумана, как вечный метроном русской доли, доносилось неизменное: кап... кап... кап...
Вдруг туман раздвинулся, и на кухню, высоко и грациозно поднимая ноги в дизайнерских резиновых сапогах от Шанель, вошла ОНА. Это была Маргарита Симоновна — главная по патриотическому контенту во всей медиа-империи страны. На ней было роскошное вечернее платье, поверх которого был небрежно накинут оранжевый жилет сотрудника ЖКХ, а в руке она держала хрустальный бокал с армянским коньяком. За её спиной, благоговейно прижимая к груди пустую майонезную баночку, плыл на надувном матрасе сосед Толя.
— Ну и локация! Настоящий глубинный народ! — восхищенно произнесла Маргарита Симоновна, пригубив коньяк. — Дмитрий Петрович? Здравствуйте. До меня дошли слухи, что вы тут устроили тендер. Родина, дедов прах, воспоминания… Всё завернули! Какая принципиальность! Какая фактура для репортажа на RT! Но у меня к вам финальное предложение. Я пришла купить вашу совесть.
— Совесть? — Дмитрий Петрович хрипло и зло расхохотался, отчего с потолка упал последний шматок размокшей штукатурки. — А вам-то она зачем? У вас же на телевидении этот товар тридцать лет как под запретом! Вы же там без неё прекрасно справляетесь!
Маргарита Симоновна снисходительно улыбнулась, покачивая бокалом.
— Ну зачем же так плоско, Петрович. Нам совесть нужна не для пользования. Нам она нужна для утилизации. Понимаете, вы тут один на весь район остались, кто еще думает, сомневается, лодку раскачивает. Из-за вашей совести у нас показатели по единогласному одобрению обнуления сроков падают! Нам нужна стерильная стабильность. Вы продаете мне свою совесть, мы оформляем это как добровольный отказ от критического мышления через Госуслуги, и — вуаля! Вы больше не страдаете из-за того, что президент правит тридцать лет. Вы получаете покой.
Из тумана на матрасе подплыл Толя. Лицо его светилось чистым, незамутненным счастьем.
— Петрович! Родненький! Подписывай! — истошно закричал сосед, гребя баночкой как веслом. — Маргарита Симоновна плохого не посоветует! Посмотри на меня — я свою совесть еще в девяностые на ваучер обменял и горя не знаю! Сижу, телевизор смотрю, всему верю! Сказали по телеку, что цены выросли ради нашего же блага — я и радуюсь! А ты со своей совестью в этой луже скоро утонешь! О людях подумай, из-за твоего бунта нам ЖКХ воду не перекрывает!
Дмитрий Петрович посмотрел на Толю, на его счастливое, пустое лицо, потом на безупречную улыбку медиа-королевы.
— И сколько же стоит нынче совесть старого шофера на вашем рынке? — тихо спросил Ковальчук.
— Сто тысяч рублей! — торжественно объявила Маргарита Симоновна, доставая из сумочки пачку новеньких, пахнущих хрустящей краской купюр. — Хватит и коллекторам отдать, и Люськин долг закрыть, и новый смеситель купить. А взамен — вы вечером выходите в прямой эфир и на всю страну говорите, что трубы у вас лопнули не потому, что ЖКХ тридцать лет деньги воровало, а потому что это была секретная кибератака шпионов, и что вы всем сердцем поддерживаете наше великое руководство!
Толя на матрасе аж забился в экстазе:
— Сто тысяч! Подписывай, Петрович! Разом все проблемы решим! Лодку на место поставим!
Дмитрий Петрович стоял на столе, окруженный ржавым суверенным кипятком. Он посмотрел на эти хрустящие сто тысяч, которые могли бы вернуть ему спокойную, сытую жизнь раба. Потом посмотрел на фотографию Люськи, на наградной лист деда... И понял. Система забрала у него всё: квартиру, жену, страну, будущее. Но если он отдаст им свою совесть, если он выйдет в эфир и соврет — он перестанет быть Дмитрием Петровичем Ковальчуком. Он станет Толей. Безликой, жующей, покорной массой, которая тридцать лет молча ползает на коленях в грязи.
— Нет, — тихо сказал Ковальчук.
— Что «нет»? — удивилась Маргарита Симоновна, приподняв идеальную бровь. — Петрович, это же сто тысяч! Последний шанс!
— Не продается, — Дмитрий Петрович медленно поднял свой ржавый разводной ключ. — Совесть моя — это единственное, что у меня осталось бесплатного и неподкупного. Вы можете обнулить Конституцию, можете переписать законы, можете вывезти все миллиарды в Дубай. Но мою совесть вы в свои отчеты не запишете. Пошли вон из моей лужи! Все вон!!!
Ковальчук с размаху швырнул разводной ключ прямо в хрустальный бокал Маргариты Симоновны. Бокал разлетелся вдребезги, коньяк смешался с ржавой водой ЖКХ.
— Какой кринж! Какая неблагодарная биомасса! — вскрикнула медиа-королева, испуганно прыгая назад в коридор и пачкая сапоги от Шанель. — В эфир его не пускать! Объявление заблокировать навсегда! Напишем, что он иностранный агент и шпион!
— Бежим, Маргарита Симоновна, бежим! Он экстремист! — истошно заорал Толя, отчаянно гребя своей баночкой прочь из квартиры.
Входная дверь с треском захлопнулась. За ней послышался топот убегающих ног и маты коллекторов, которые так и не дождались своих тридцати тысяч.
Дмитрий Петрович остался один. Вода уже скрыла кухонный стол, подбираясь к его коленям. Пар валил из трубы с таким свистом, словно вся система ЖКХ страны решила взорваться прямо в этой отдельно взятой хрущевке.
Ковальчук поднял глаза к потолку, прижал к сердцу мокрую фотографию Люськи и вдруг дико, во всю глотку, по-медвежьи захохотал. Этот смех эхом раскатился по всему затопленному, безмолвному дому, пробивая стены и улетая куда-то в серое, равнодушное небо.
Они обнулили всё, что могли. Они скупили чиновников, судей и Толю. Но купить совесть пятидесятитрехлетнего неудачника из автобазы им оказалось не по карману. Продешевили они. Опять продешевили.
А из гнилой трубы великой империи, под бравурные марши из телевизора, продолжал бить мощный, грязный, суверенный и абсолютно неуправляемый кипяток.

Занавес.