Чай со зверобоем для дракона

Дождь хлестал по серой черепице трактира «Сломанный щит» уже третьи сутки. В углу, у самого затухающего камина, сидел человек, которого когда-то звали Гавейн. Сейчас он предпочитал вообще никак не называться.
На столе перед ним стояла кружка дешёвого, кислого эля. Гавейн не пил — он просто грел о неё пальцы. Пальцы, на которых то и дело проступала едва заметная, антрацитово-чёрная чешуя.
— Опять? — тихо спросила Марта, присаживаясь на край скамьи.
Она не была похожа на принцессу. У неё были коротко подстриженные тёмные волосы, пахнущие ржаным хлебом и дымом, мозолистые ладони и фартук, испятнанный черничным соком. Никаких шёлковых шлейфов, золотых локонов и аромата лилий.
— Надвигается, — глухо отозвался Гавейн, не поднимая глаз. — В груди горит так, будто я проглотил кузнечный горн. Скоро я перестану соображать, Марта. Уходи в подвал.
Три года назад Гавейн совершил то, о чём поют барды. Он поднялся на Пик Слёз, разбил щит грозного ящера и вызволил из ледяного плена Изольду — дочь герцога, прекрасную, как майское утро. Он дрался за неё до хруста в костях, истекая кровью на острой гальке.
А через неделю после победы проклятие убитого дракона начало прорастать внутри самого рыцаря.
Изольда уехала в первый же вечер, когда Гавейн в приступе ярости случайно сжёг дыханием шёлковые занавески в её спальне. Она кричала, звала стражу и умоляла «избавить её от этого чудовища». Прекрасная дама хотела героя в сияющих доспехах, а не сломленного человека, внутри которого ворочался древний ужас.
— Не уйду, — спокойно сказала Марта. Она протянула руку и накрыла его ладонь своей.
Гавейн дёрнулся, пытаясь отстраниться:
— Не трогай! Я обожгу тебя!
Из-под его ногтей уже выползали острые когти, а кожа на запястьях темнела, превращаясь в броневые пластины. В глазах, вместо человеческих зрачков, зажглись две вертикальные янтарные щели. Из ноздрей вырвался тонкий шлейф сизого дыма. Дракон рвался наружу, требуя крушить, жечь и ненавидеть весь этот мир.
Марта не отпустила. Она сжала его руку крепче, хотя сквозь её пальцы уже пробивалось неестественное, пугающее тепло.
— Ты не обожжёшь, — тихо, но упрямо повторила она. — Дыши, Гавейн. Просто дыши.
— Я чудовище, Марта... — его голос сорвался на утробный рык, от которого задрожали стёкла в оконных рамах. — Тот, с кем нужно бороться. От меня нужно спасать...
— Тот дракон на горе был глупой ящерицей, — Марта поднесла его тяжёлую, покрывающуюся чешуёй руку к своим губам и мягко коснулась тыльной стороны ладони. — С ним было просто. Меч в руки — и вперёд. А вот сидеть здесь, когда тебя изнутри жрёт пламя, и оставаться человеком — это настоящая война. И я из окопа не полезу.
Она встала, подошла к нему со спины и просто обняла за плечи, прижимаясь щекой к его горячей лопатке.
Дракон внутри Гавейна бесновался, требуя расправить крылья и сжечь этот деревянный мир к чертям. Но тепло её рук, её ровное, бесстрашное дыхание и запах пекарни действовали как ледяной притир на открытую рану. Кислород в его лёгких перестал быть горючей смесью.
Медленно, сантиметр за сантиметром, чешуя начала бледнеть и прятаться под кожу. Когти ушли обратно. Тьма в глазах уступила место обычному, усталому человеческому взгляду.
Гавейн тяжело опустил голову на руки. Его трясло так, будто он в одиночку выдержал осаду крепости.
— Почему ты не убегаешь? — прошептал он в темноту камина.
Марта потрепала его по взъерошенным волосам и устало улыбнулась:
— Потому что принцессы умеют только ждать, пока за них убьют чудовище. А я люблю тебя. Даже если это чудовище — ты сам. Пойдём на кухню, чай со зверобоем остывает.