Страсти по Матфею. Шаг 2. Экзальтация

Данный текст является частью работы, посвященной оратории И.С. Баха *Страсти по Матфею*.
------------------

Чем именно христианское художественное «педалирование» эмоциональной связи с божеством оказывается принципиально новым по сравнению с религиозными практиками Запада и Востока, откуда берётся эта экзальтация и были ли примеры раньше? Отправная точка — тексты арий «Страстей по Матфею»: они дают удобный, концентрированный образец того аффекта, о котором идёт речь.

Принципиально новым в христианстве оказывается не сама эмоция, обращённая к личному богу — она древнее христианства и в других традициях доходит до не меньшего накала. Новым оказывается сцепка трёх вещей, которой нет больше нигде в таком виде: (1) объект чувства — бог не просто личный, а воплощённый и замученный до смерти как конкретное тело, поэтому главный аффект — со-страдание этому телу; (2) вина самого верующего как причина этой смерти («мои грехи это сделали»), отчего чувство сплавлено с покаянным самообвинением; (3) телесное вбирание бога внутрь себя — не любовь издали, а вкушение плоти и крови и поселение растерзанного бога в собственном сердце. Именно эта сцепка, а не эмоциональность как таковая, отличает христианский тип. И — важная оговорка сразу — исторически он оформился не в I веке и не на Востоке, а в латинском Средневековье (XI–XIII вв.) и достался Баху через лютеранский пиетизм. Проверить это просто: найдись традиция, где благоговение так же центрировано на пытке бога и на вине молящегося за неё, при телесном вбирании, — и новизна расточилась бы. Такой не находится; но три её элемента по отдельности есть у других, и это стоит показать.

Стоит назвать аффект по самим текстам, а не по общему впечатлению. В ариях сходятся четыре мотива.

Первое — вина как двигатель. «Blute nur» (Истекай кровью): дитя, которое вскормили у груди, обернулось змеёй и убивает кормильца — то есть я, любимый, и есть причина беды. «Aus Liebe» (Из любви): он умирает безвинный, «чтобы вечная гибель не осталась на моей душе», — казнь адресно оплачивает мой долг. «Erbarme dich» (Помилуй) — слёзы отречения, обращённые в мольбу. Чувство здесь не просто нежность, а нежность, сплавленная с самообвинением.

Второе — со-страдание растерзанному телу. «K;nnen Tr;nen» (Если слёзы): сердце просят стать чашей под кровоточащими ранами. «Sehet» (Смотрите): прибитые к кресту руки прочитаны как объятие. Предмет благоговения — не сияние и не мощь, а изувеченная плоть.

Третье — брачная, почти эротическая близость. «Ich will dir mein Herze schenken» (Я хочу подарить тебе моё сердце): отдаю тебе сердце, войди и поселись, раствориться в тебе, ты больше мира и неба. Язык — язык влюблённости.

Четвёртое — вбирание внутрь. «Mache dich» (Очисти себя): очисти сердце, я сам похороню Иисуса — не в земле, а в себе, чтобы он навсегда покоился во мне. Бог не рядом, а внутри, положен в тело молящегося как в гроб.

Эти четыре мотива и есть та «экзальтация», которую нужно объяснить и с чем-то сравнить.

Здесь важно не поддаться удобной картинке «до Христа боги были далёкими, а тут явилась любовь». Это неверно.

Древний Ближний Восток. За тысячи лет до христианства существовал ритуальный плач по умирающему богу: шумеро-аккадский Думузи/Таммуз оплакивался публично, целыми месяцами, с плачами-рефренами о «сладкоустом, ясноглазом» боге; шумерские «плачи о городах» — целый жанр коллективного стенания. Показательно, что этот плач по умирающему богу проник даже в Иерусалимский храм: пророк Иезекииль (8:14) с негодованием видит «женщин, плачущих по Таммузе» у ворот дома Господня. То есть коллективное эмоциональное оплакивание гибнущего божественного лица — структурный предшественник христианского Passion-плача, притом задолго до него.

Еврейская Библия. Здесь эмоция уже двусторонняя. Хешель назвал это «пафосом Бога»: пророческий Бог не бесстрастен, он задет, скорбит, гневается, и пророк входит в сочувствие этому божественному пафосу. Покаянные псалмы (6, 32, 38, 51, 102, 130, 143) — предельно эмоциональные излияния вины и мольбы; «сердце сокрушенное и смиренное» 50-го (51-го) псалма — прямой предок аффекта «Erbarme dich» (Помилуй). А «Песнь песней», читаемая аллегорически, и брачная метафора у Осии дают язык любви к Богу задолго до христианской брачной мистики.

Восток — бхакти. Индийская бхакти (тамильские Альвары и Наянары, VI–IX вв.; позже кришна-бхакти Чайтаньи, XVI в.) — это эмоциональная религия par excellence, местами превосходящая христианскую по накалу. Описания прямо говорят о такой любви, что она «душит речь, исторгает слёзы, поднимает дыбом волосы, доводит до истерического смеха и плача, до обмороков и трансов». Есть разработанная типология любовных «вкусов» (раса): мадхурья-бхава — брачно-эротическая любовь к Кришне (любовь Радхи), и вираха — любовь-в-разлуке как высшая её форма. По интенсивности и эротизму это не уступает Бернару Клервоскому.

Ислам — суфизм. Ишк — страстная любовь к Богу-Возлюбленному: Рабия (VIII в.) любит Бога ради Него самого, не из страха ада и не ради рая; Руми (XIII в.) весь — о жажде фана, растворения себя в Возлюбленном, о слезах и опьянении. Язык «влюблённый и Возлюбленный» здесь центральный.

Вывод из этого раздела: экзальтированная эмоциональная связь с личным богом — явление широкое, древнее и не специфически христианское. Более того, часть параллелей (бхакти, суфизм) по времени идёт вровень с христианским аффективным поворотом или позже, так что говорить о христианском первенстве во времени нельзя; настоящие предшественники — древневосточный плач и еврейский пафос, а бхакти и суфизм — независимые параллели, показывающие, что сам феномен человечеству доступен и помимо христианства.

Если убрать ложную симметрию («у всех эмоционально») и не преувеличивать («только у нас»), различие ложится точно по объекту и по сцепке.

Объект. У бхакти Кришна — прекрасный, играющий, флейта и танец; тоска по нему — тоска по красоте и близости. У суфиев Возлюбленный — запредельный свет, и движение к нему есть самоуничтожение-фана. Ни там, ни там благоговение не центрировано на пытке бога. Христианство же ставит в центр чувства воплощённого бога, которого мучают до смерти как тело: раны, кровь, тернии, сорванная кожа. Главный аффект — не тоска и не благоговейный ужас, а com-passio, со-страдание, страдание-вместе с истязаемой плотью. Это и есть первая специфика: не «любовь к богу», а «сострадание пытаемому богу».

Вина молящегося. В бхакти и суфизме разлука и тоска не есть вина за то, что причинил боль божеству. В христианстве же аффект морализован насквозь: это я причина, мои грехи держат гвозди («Aus Liebe» (Из любви) — «чтобы не осталось на моей душе»; «Blute nur» (Истекай кровью)). Пиетизм довёл это до предела — исследователи прямо отмечают у него «осознание греха как тревоги» и «культ слёз». Здесь и коренится то, что можно назвать «нездоровым педалированием»: чувство систематически выращивается из вины и самоумаления.

Телесное вбирание. Наконец, христианство не оставляет верующего любить издали: он ест плоть и пьёт кровь (Евхаристия) и вселяет растерзанного бога внутрь себя («Mache dich» (Очисти себя) — похоронить Иисуса в собственном сердце; «K;nnen Tr;nen» (Если слёзы) — сердце как чаша под кровью). Близость не платоническая, а буквально соматическая, доходящая до людоедской по букве метафоры, снятой только таинством.

И поверх всего — брачно-эротический регистр, наложенный на замученное тело. Вот единственная точка, где христианство формально сходится с бхакти (мадхурья) и суфизмом (ишк): язык влюблённости к Богу. Но объект этой влюблённости — Распятый, и эрос сплавлен с раной. Такого сплава — эротической нежности к истязаемому телу, отягощённой виной за само истязание, — у восточных параллелей нет.

Исходный материал — сам факт распятия: позорная, мучительная казнь бога требует эмоциональной переработки, которой не требует безмятежный Кришна; в этом смысле Passion-плач структурно наследует древневосточному плачу по умирающему богу (Таммуз), даже если прямого влияния доказать нельзя. На это ложится еврейское наследство — пафос, покаянные псалмы, брачная метафора.

Но взрыв аффекта происходит поздно и на Западе. Историки религии говорят об «аффективном повороте» XI–XII веков: рост «эмоциональной набожности», перенос внимания внутрь, на переживание и созерцание. Богословски его открыл Ансельм Кентерберийский (теория satisfactio: спасение переосмыслено вокруг величины страдания Христа, оплачивающего грех, — страдание становится смысловым центром). Дальше — Бернар Клервоский и цистерцианцы (брачная мистика на «Песни песней»), затем Франциск Ассизский и Бонавентура: массовое, зримое, до стигматов, вживание в муку Христа и Марии. Поздним Средневековьем это оформляется в Passion-набожность (devotio moderna, «Подражание Христу»), а в протестантизме наследуется лютеранским пиетизмом — с его личным «Иисус и я», тревогой греха и культом слёз. Либреттист Баха Пикандер был убеждённым пиетистом, у Баха в библиотеке лежали пиетистские сочинения и вивидная набожность Иоганна Арндта. Арии «Страстей» — поздний, изысканный цветок именно этой западно-средневековой линии, а не «христианства вообще».

Отсюда важная поправка: восточное, православное христианство заметно сдержаннее. Его тяготение — пасхальное, воскресное, к Христу-Пантократору и Победителю, а не к дотошному смакованию физической агонии; кровоточащая, заплаканная, виной пропитанная Passion-набожность — по преимуществу латинско-протестантское явление. То, что вызывает ощущение экзальтации, — исторически локальный феномен, а не подпись христианства как такового.

Изнутри традиции слёзы «Erbarme dich» (Помилуй) и разбитое сердце «Bu; und Reu» (Покаяние и скорбь) — это сокрушение и любовь, кенотическое со-участие, а не патология; вина здесь — не невроз, а признание реального долга, и она разрешается в милости.

Снаружи, в психологическом регистре, тот же материал читается как систематическое культивирование вины и мазохистского отождествления с пыткой: чувство собственной греховности накачивается, чтобы затем быть снятым, — петля, которую пиетизм и делает двигателем. И тут есть прямая эмпирическая зацепка: попытки переложить эти тексты на современный, ясный язык раз за разом натыкаются на садистско-мазохистский подтекст, который приходится обходить — «возьми запах моей раны», «сердце как чаша под кровью», «не хочу, чтобы рана заживала». То, что жанр так близко и так часто подходит к этому краю, — не случайность, а сама фактура аффекта; ощущение «нездорового педалирования» этим подтверждается на уровне текста, а не вкуса.

Границы вывода. Здесь не утверждается влияние одной традиции на другую (бхакти, суфизм и христианский аффективный поворот развивались в основном независимо; влияние правдоподобно лишь по линии древневосточное ; еврейское). Не утверждается, что эмоция к Богу вообще чем-то плоха или что она уникальна. Утверждается узкое: специфичен сплав «мучимое тело + вина молящегося + телесное вбирание + эротический язык», он оформился в латинском Средневековье и достался Баху через пиетизм, — и именно этот сплав, а не эмоциональность, стоит за ощущением экзальтации. Если найдётся традиция с тем же сплавом — вывод придётся сузить или снять.

Экзальтация в «Страстях» — не в том, что человек эмоционально любит Бога (так делали и в Уре, и в Вриндаване, и в Конье, и в псалмах). Она в том, что предмет любви — замученное тело, причина муки — сам любящий, а близость достигается вбиранием этого тела внутрь себя, и всё это сказано языком влюблённости. Древние примеры «эмоции к богу» были — и восточные, и западные, местами жарче; но именно эта сцепка — христианская и, точнее, западно-средневеково-пиетистская. То, что при переложении арий с них постоянно приходится счищать садо-мазохистский налёт, — лучшее подтверждение, что вопрос поставлен по делу: жанр устроен так, что этот налёт из него проступает сам.

Шаг 3 - http://proza.ru/2026/07/01/1361