Страсти по Матфею. Шаг 5. Никакая сторона Любви

Данный текст является частью работы, посвященной оратории И.С. Баха *Страсти по Матфею*.
------------------

Есть плоды культа любви через муку бога, которые нельзя занести ни в прибыль, ни в убыток. Речь не о «смешанном» — не о том, что имеет и хорошие, и дурные следствия (такого много, и его как раз можно взвесить, сальдируя). Речь о том, к чему сама линейка «прогресс — регресс», «благо — зло» не прикладывается в принципе. Госпиталь мы оцениваем уверенно как благо, погром — как зло, и это не наивность. Но тот же аффект породил и такое, что ускользает от оценки не по трудности, а по устройству. Ускользает тремя разными способами, и их стоит различить, иначе всё свалится в удобный туман «всё сложно».

Способ первый — конститутивный. Вещь переделала самого; оценщика и его критерии. Чтобы спросить «прогресс ли это?», нужно встать вне того, о чём спрашиваешь, — а вставать негде: спрашивающий уже сделан этим самым. Вопрос съедает почву под собой.

Способ второй — форма без валентности. Доброе и злое здесь — один и тот же ход, неразличимые по виду, различимые лишь по случаю применения. Оценить форму, чья ценность целиком в конкретном применении, а применения от формы не отделить, — нельзя: у неё нет собственного знака.

Способ третий — новое измерение опыта. Открылся способ восприятия — эстетический, эротический, экзистенциальный, — лежащий не на оси морали вовсе. Спрашивать, «прогресс ли он», — категориальная ошибка, вроде вопроса, зелёный ли квадратный корень.

Ниже — четыре с половиной таких плода, каждый со своим способом ускользания.

Passion-набожность держится на медитации от первого лица: вообрази себя внутрь чужой муки, испытай свою вину, отдай своё сердце. То самое «я» арий, которое плачет, отдаёт сердце, хоронит бога в себе, — частичка долгой выделки глубокого внутреннего «я» европейского человека. Чарльз Тейлор («Sources of the Self») ведёт эту «радикальную рефлексивность» от Августинова «войди внутрь себя» — призыва искать Бога в собственной глубине — к новоевропейскому субъекту с его совестью, подлинностью, психологической глубиной.

Можно ли оценить рождение внутреннего человека как прогресс или регресс? Для этого понадобился бы наблюдательный пункт вне внутреннего человека. Но тот, кто взвешивает, — сам внутреннее «я», и мерит он мерами подлинности, совести, глубины, которые все суть продукт ровно того, что он взялся судить. У вопроса нет внешней стороны. Дело не в том, что ответ труден, — негде стать, чтобы отвечать. Это конститутивная неразрешимость в чистом виде: аффект не сделал что-то в человеке, что можно оценить, — он частично сделал самого человека, который стал бы оценивать.

Брачная мистика эротизировала тоску: любовь-в-разлуке, томление сильнее обладания, любовь, увенчанная самоуничтожением в Возлюбленном. Это просочилось в мирскую любовь. Дени де Ружмон («Love in the Western World») показывает, что западная amour-passion — линия Тристана — есть любовь-к-смерти: страсть, которую распаляет преграда, а страдание служит и доказательством, и топливом любви; и что язык этой страсти вырос из мистико-еретического (трубадуры, катарский фон) обожествления недостижимого томления.

Само слово выдаёт корень: страсть — то же, что passio, «страдание», один корень со Страстями Христовыми; и в европейских языках «passion» — разом и Страсти, и влюблённость. Западный человек знает влюблённость как сладкую муку — и это не «плюс» и не «минус» в его биографии, а форма, в которой он вообще способен любить. Оценить её нельзя ещё и по второй причине — она без валентности: одна и та же структура «любовь тем истиннее, чем больше преграда и боль» даёт и высочайшую верность до гроба, и разрушительную одержимость, губящую двоих. Это один ход, святой и губительный неразличимо по виду; знак ему придаёт только случай, а не он сам.

Поставив в сакральный центр невинную замученную жертву, культ сделал необратимое: он обнажил механизм козла отпущения. Рене Жирар кладёт на это всю свою теорию: мифы рассказаны с точки зрения гонителей и прячут невинность жертвы, а Евангелие рассказывает с точки зрения жертвы и делает её невинность видимой; отсюда, по Жирару, «современная забота о жертвах» — побочный продукт евангельского разоблачения, и тихо принести козла в жертву ради общего мира становится всё труднее.

Событие эпохальное — но именно поэтому неоценимое. Та же операция, что рождает солидарность с гонимым, устанавливает и власть жертвы: позиция пострадавшего отныне даёт моральный авторитет — а он равно питает и благороднейшую защиту униженных, и конкурентную виктимность, обиду как валюту, невинность как оружие. Это один и тот же ход, а не два: и святой, и манипулятор апеллируют к невинной жертве, и по форме их не отличить. И развидеть это нельзя: раз увидев, что толпа может быть неправа, а казнимый прав, культура уже не разучится так смотреть. Общество, по слову Жирара, «беспокойно покоится» на этом разоблачении. Прогресс ли оно? Оно разобрало старый жертвенный мир, не выдав взамен нового устойчивого, — это бессрочная дестабилизация, у которой попросту нет знака.

Культ сделал муку предметом созерцания — и сделал её прекрасной. Пьета, распятие как вершина изобразительного искусства, и «Erbarme dich» — одна из красивейших вещей, когда-либо написанных, и она о пытке. Так в западной чувствительности навсегда срослись красота и страдание: трагическое, возвышенное, красота надломленного и гибнущего.

Лучше или хуже цивилизация, умеющая делать пытку прекрасной? Вопрос категориально пуст. Здесь открылось целое измерение восприятия — трагически-возвышенное, — лежащее вне оси морали. Это не нравственная прибыль и не убыль, а новый орган чувства. Важно не соскользнуть в дешёвое: речь не о том, что «страдание хорошо, раз красиво», — красота не искупает боли и не оправдывает её. Речь только о том, что способность видеть эту красоту нельзя занести ни в прогресс, ни в регресс: она не на той оси.

Наконец, идея, что боль можно прочесть — как осмысленную, искупительную, преображающую, — сделала страдание внятным, а не немым шумом. Отсюда текут и утешение, и стойкость, и обретение смысла в беде; отсюда же — освящение покорности, «претерпи и не меняй несправедливого». Но глубже этой смеси лежит то, что оценке не поддаётся вовсе: изменилось само отношение существа к своей боли. Лучше ли тварь, читающая своё страдание как осмысленное, той, для кого оно — глухой шум? На оси прогресса ответа нет; это не улучшение и не порча, а другой способ быть.

Здесь легко сорваться в удобную капитуляцию: «значит, ничего и нельзя судить». Нельзя — только этих немногих вещей, и по названным причинам, а не вообще. Большинство плодов оценивается прямо: госпиталь — благо, костёр — зло, и говорить так не наивно. Неразрешимое — узкая, заслуженная категория: вещь попадает в неё, лишь если показано, что судить её неоткуда (конститутивные), что доброе и злое в ней — одна форма (без валентности) или что она вне моральной оси (новое измерение). Если кто-то сумеет вынести вещи чистый вердикт «в целом благо» или «в целом зло», не протащив её же саму в качестве линейки, — она выпадает из неразрешимого назад, в обычное взвешиваемое «смешанное». Эта категория — скальпель, а не туман.

И честная оговорка о самих генеалогиях: они спорны в деталях. Катарскую подкладку трубадуров сам де Ружмон в приложении смягчил; выведение внутреннего «я» из Августина — одно из прочтений; Жирарова теория — сильная гипотеза, не консенсус. Но для этого вопроса важна не точная передаточная цепь, а то, что перечисленное — внутренний человек, страсть-как-мука, власть жертвы, красота боли — сходится в аффекте Страстей как в фокусе и несёт на себе его отпечаток.

Арии держат всё это разом: внутреннее «я», что плачет наедине; любовь, которая есть сладкая мука; невинную жертву в самом центре; и красоту, сделанную из боли. Часть того, что этот аффект произвёл, мы можем и должны взвешивать. Но самые глубокие его плоды — те, что сделали самого; взвешивающего: дали ему то «я», которым он судит, ту любовь, которой он любит, ту жертву, которую он больше не может развидеть, и ту красоту, которую не может разчувствовать. О них честный приговор не «хорошо» и не «плохо», а «конститутивно»: они не строчки в балансе — они рука, держащая перо.

Шаг 6 - http://proza.ru/2026/07/01/1422