2. Мишка. Бабушкина квартира

Вадим проснулся с тяжелой головой. Хотя чему удивляться? Приехал вчера поздно. Он гнал сюда двое суток, за рулем, да по зимним дорогам. Зачем? Кто мешал ему спокойно долететь на самолете и арендовать машину здесь? А вот никто. В конце концов, не Мозамбик же это какой-то. Обычный сибирский город, причем немаленький. И пусть не каршеринг, но службы аренды здесь точно должны быть. На худой конец, такси. Хотя и общественный транспорт тоже никто не отменял. Помнится, раньше здесь ходили трамваи. Вадиму-маленькому трамваи нравились. Они делали «тыдым-тыдым» и «дзинь». А зимой в них страшно замерзали окна, и можно было процарапать или продышать в них маленькое окошечко и смотреть на мир будто в подзорную трубу. Интересно, а остались здесь трамваи или нет? Вот бы прокатиться.

Ладно, потом, если время останется.

Вадим сел на диване, зевнул, потянулся, нащупал ногой тапки. Почему-то бабушка всегда заставляла носить его тапки, и, приехав, он нацепил их автоматически. Хотя дома не носил. Дома у него пол с подогревом, по которому так приятно шлепать босиком.

Следовало бы умыться, но сперва хотелось кофе. И потому, шаркая и зевая, Вадим поплелся на крохотную бабушкину кухню. Там достал с полки старенькую медную турку, насыпал в нее кофе, налил воды из пластиковой бутылки. Вода в этом районе всегда была отвратительной, никакие фильтры не спасали. В детстве, помнится, он ходил за водой на колонку. Вот там вкусная была.

Вадим чиркнул спичкой, повернул ручку газовой плиты, и голубое пламя тут же вспыхнуло. Он поставил на конфорку турку и замер. Что-то было не так. Неправильно. Что-то определенно было не то с плитой. Что-то было не так.

Он выключил газ и зажег его снова. Выключил и зажег. Выключил и зажег. И так несколько раз, пока не понял – пламя не издает знакомого легкого «пумс» при зажигании. Вместо этого был писк – тонкий, мышиный, который длился секунды две.

Вадим расстроился. Похоже, плиту нужно было менять, а он на это не рассчитывал. Он думал, что продаст квартиру как есть. Или бог с ней, с плитой? А вообще пользоваться-то ей можно? А то за день он тут точно не управится, дел полно. Еду, допустим, можно и заказать, или в кафе сходить (а они тут есть поблизости, кафе эти?), но кофе по утрам – это святое.

Впрочем, кофе можно заварить и в кружке. Вадим налил воды в электрический чайник и нажал на кнопку включения. Кнопка сказала тихонечко: «ах!». Это определенно не то, что должно было прозвучать при включении чайника. Вадим нахмурился. Впрочем, индикатор на чайнике весело светил красным, обещая кипяток. Вадим уставился на чайник, уже ожидая очередной подвох, и дождался – чайник не шумел, закипая, он пел, как флейта. А потом выключился с громким «гав!».

Вадим отшатнулся, оперся ладонью о подоконник и тут же одернул руку. Он будто потрогал ежа. Вадим посмотрел на пальцы, ожидая увидеть на них красные следы от уколов. Не было. Перевел взгляд на подоконник – гладкий, пластиковый, белый. Провел рукой по оконному стеклу и даже почти не удивился, поняв, что не чувствует холода – стекло было мягким и нежным; казалось, будто Вадим погрузил пальцы в теплую воду.
 
Вадим сглотнул и потянулся за пачкой кофе. Пальцы сообщили, что он трогает хлопчатобумажную ткань, но он откинул эти ощущения. Вдохнул аромат имбиря – свежий и волнующий. Вадим любил запах имбиря, но арабика мелкого помола определенно не должна была так пахнуть.

Он очень медленно поставил кофе на стол, коснулся ладонью щеки, ожидая уже, что угодно – уголь, шелк, перья. Но нет, пальцы провели по щетине, а щека ощутила прикосновение пальцев – холодных и подрагивающих. Неудивительно. 

Мозг отказывался воспринимать происходящее, сердце долбилось в ребра, мысли носились в голове как мусор во время шторма, и поймать хотя б одну не получалось. Наконец одна, самая приземленная, пробилась вперед, оттянула внимание на себя: «У меня щетина. Я похож на бомжа. Мне сегодня на прием к нотариусу…». Вадим, осторожно ступая, прошел в ванную комнату, включил свет. Выключатель кольнул пальцы, но не сильно. Вадим открыл мягкую деревянную дверь, подошел к раковине, поднял взгляд на зеркало. Оттуда на него смотрел мужчина тридцати с небольшим лет, худощавый, европейской наружности. Бледный, испуганный, но в целом знакомый.

«Откуда у меня столько седины?» - вяло подумал он и вспомнил своего начальника (как же его звали?) – тот красил волосы. Об этом все знали, ехидничали по углам, но и понимали, наверное, тоже. Жена начальника владела салоном красоты – похоже, ей виднее – красить мужу волосы или нет.

Вадим потянулся за бритвенным станком, сжал его пальцами и тут же выронил в раковину. Пластиковая ручка впилась в кожу, как кактус.

Вадим повернул ручку крана и обжегся о металл. Но вода полилась, вот только, когда он сунул под нее трясущиеся руки, не ощутил ничего. Он не чувствовал воду. Совсем. Но видел ее. Вадим стиснул зубы, набрал призрачной воды в ладони, плеснул ее себе в лицо и снова ничего не ощутил. И тут же понял, что он ее и не слышит. Видит напор, замечает, как разлетаются брызги, но не слышит ничего.

Выключил воду. Ожог от крана.

Вадим рванул на кухню, схватил коробок спичек – мягкий и теплый - достал одну, зажег ее и поднес к пальцам левой руки. Они ощутили холод, а в воздухе запахло сиренью. И только когда пришла боль, он понял, что делает что-то не то. Затряс рукой, которая выглядела обожжённой, а не обмороженной, сунул ее под неощутимую воду, которая, тем не менее, принесла облегчение. Мозг истерично взывал: «Я не понимаю, что происходит! Почему все не так?»

Раковина на кухне была железной. Вадим коснулся ее ладонью – ожог. Ненастоящий, но не менее болезненный. Ощущение прошло моментально, но оно же было!

Тело сообщило, что оно стоит на чем-то мягком. Вадим посмотрел под ноги и понял, что потерял одну из тапок, и теперь касающаяся паркета правая ступня вообразила себе, что она утопает в теплом песке. Вторая, обутая, была не согласна.

Ноги и руки Вадима заледенели. «Я не понимаю, что происходит, - зашептал он, трясясь от холода, - не понимаю… это мир сошел с ума или я?»

Он замерзал изнутри, но, когда снял с вешалки куртку, не смог ее надеть. Во-первых, она не шуршала, как обычно, а издавала скрежет, во-вторых, пахла рыбой и была какой-то скользкой. Он брезгливо скинул ее на пол. Защипало от слез глаза. Но Вадим решительно мотнул головой, прошел в спальню, рванул на себя дверцу шкафа, вытащил с полки плед и уронил его. Плед упал со звоном разбившегося стекла.

По телу пробежали мерзкие мурашки.

В голове белкой скакала одна и та же мысль. И сначала она шептала, потом говорила громче, потом начала кричать – истерично, с хрипами: «Что происходит?! Что со мной происходит?!». А потом ее смыл хаос из фрагментов, обрывков, клубков, мусора.

Он шел по квартире, касаясь всего, на что падал взгляд. Глаза говорили – это сервант, он лакированный, за прозрачным стеклом книги, а пальцы утверждали – нет, это чья-то шерстка, а стекла нет, это вода. Красный шерстяной ковер с птицами, висящий на стене за диваном, только глазам казался ковром, руки утверждали, что это бумага, и слух, уловив то, что должно было быть шуршанием пальцев по ткани, согласился с пальцами, заявив: «конечно, это бумага, тонкая такая».

Руки, казалось, утонули в хрустальной люстре. Локоть ударился о дверной косяк, ощутил боль, конечно, но все равно локтю соприкосновение с дверью понравилось. А звук удара тоже был неправильным. он походил на плеск речной волны, тихий такой, ласковый.

«Это все неправильно, - стонал разум, - так не должно быть».

А Вадим хотел сказать это вслух, и отчего-то не мог. Хотя зачем, зачем это произносить? Тут же никого нет? Но это казалось важным – сказать, услышать свой голос. Он замер посреди комнаты, дрожа. Проговорил мысленно: «Я сейчас скажу это вслух». И тут же забыл, что именно. Вытер ладонью покрытый потом лоб, облизнул губы. Замер, сосредотачиваясь. Зашептал:

«Что такое…»

Нет, он не хотел шептать. Это было не то. Нужно было вспомнить, как тело рождает звук. Что-то там с воздухом. Нет. Он закрыл глаза. Но стоять с закрытыми глазами оказалось тяжело – его зашатало. 

«Да что за хрень творится?!» - выкрикнул он и обрадовался, услышав свой голос – хрипловатый, но громкий. Он выкрикнул. Это победа. Хотел прокричать еще что-то и не нашел слов. Мысли в голове вновь спутались и стали похожи на клубок ниток, которым поиграла кошка Снежка. Да, в детстве у него была кошка Снежка. Белая, с полосатым хвостом и желтыми глазами. Это было очень хорошо, это было такое правильное воспоминание и хорошая мысль.

«Снежка!» - закричал Вадим и улыбнулся. Обвел взглядом комнату, надеясь найти в ней  какие-то признаки, что это просто кошмар, он сейчас проснется, и все будет в порядке. Комната, увы, была совершенно обычной – просто гостиная. Обычная гостиная, обставленная мебелью, модной лет так с пятьдесят назад. И эта гостиная казалась гораздо более реальной, чем он сам. Правильная обстоятельная гостиная, посреди которой клубилось чужеродное нечто – и это нечто было внутри него.

Его вновь затрясло, но уже от бешенства. Он понесся по квартире, срывая, вытаскивая, бросая, разбивая и разрывая все, что видел. И все-все-все было неправильно. Не те звуки, не те запахи, не те ощущения. И это продолжалось долго, очень долго и мучительно, пока хватало сил.

В какой-то момент он понял, что уже не крушит все вокруг, а лежит на паркете, свернувшись клубком, и тихо скулит. Под головой подшивка «Роман-газеты», и весь он усыпан бумагой – рваной, скомканной, разной. От бумаги пахнет сливками, а на ощупь она как мех норки. И пусть это не тот запах и не те ощущения, но это мягко, приятно и хорошо. Он подгреб под себя побольше листов, накрыл голову распотрошенным журналом и уснул.


Вадиму снилось, что он стоит на берегу океана на закате голый. Он видел себя со спины, но знал, что спина его. Волны набегали на мелкие камни, и те завлекательно шуршали. Остро пахло водорослями, кричали чайки. Красное, в полнеба солнце, опускалось в серую воду, и та шипела, будто солнце было раскаленной монетой.
Солнца можно было коснуться рукой, чтобы потрогать, горячее ли оно, но Вадим не стал – ему достаточно было видеть. А телу достаточно было, что его гладит, легко и нежно, влажный теплый ветер.

Он открыл глаза и улыбнулся. Такое славное послевкусие оставил после себя сон. Но взгляд Вадима уперся в страницу печатного текста, и в памяти медленно, строчка за строчкой, развернулось все, что было до сна. Так захотелось не вставать – остаться тут, среди вкусно пахнущей бумаги на дружелюбном паркетном полу. Лежать и ждать, пока все закончится само собой, чем бы оно ни закончилось.

Увы, тело сообщило, что ему нужно в туалет.

Очень сложно пытаться умереть в покое, когда что-то просится наружу.

Вадим прошел в санузел, и уже почти не вздрагивал, касаясь поверхностей и слушая звуки. И даже… даже взял в руки бритвенный станок, предварительно, правда, обернув его ручку туалетной бумагой. Ему казалось жизненно важным побриться. Сам не понимал, почему, но это будто могло вернуть его к прошлой, нормальной жизни. К сожалению, не удалось. Только металл коснулся щеки, как Вадим скривился и отшвырнул станок в сторону. Сталь обжигала, и на лице это ощущалось сильнее. Он закрыл глаза и плеснул в лицо водой, на какое-то мгновение показалось, что он ощутил ее на коже, но нет, показалось. И все равно он мужественно вытерся неприятным, скользким, жужжащим, как шмель полотенцем и похвалил себя за смелость. На самом деле, смелостью тут не пахло, просто он пытался найти себя в привычных действиях. И именно поэтому пошел на кухню, включил газ на плите, поставил на огонь турку с кофе. А потом, давясь и ругаясь, выпил острый, отчаянно воняющий пряностями напиток, о котором глаза говорили, что это кофе.

Он помыл чашку и турку, отстраненно фиксируя, что вода уносит крупинки кофе, а он не чувствует ничего. Сегодня той, вчерашней, боли в душе уже не было. Она саднила, как старый ушиб. Впрочем, ясности в мыслях тоже не было. Но он знал, как это исправить. 

Даже если он сошел с ума, в сумасшествии можно найти систему, если постараться.

Но сначала стоило понять, не связаны ли его ощущения только с этой квартирой. В самом деле, может здесь что-то не то, а там, на воле, жизнь нормальная, такая, к какой он привык? А может, вообще, это сон во сне, он выйдет, и все изменится?

Он прошел в коридор, открыл дверь в подъезд. Прислушался. Подъезд был полон чужих звуков, таких, которых обычно в подъезде быть не должно. Где-то пела канарейка, шумел лес, стучал поезд. Звуки были тихими, но различимыми. Вадим наступил на порог, медленно вытянул вперед руку и провел ладонью по стене подъезда. Она прогнулась и зашипела. Он испуганно шагнул назад и закрыл дверь. А потом повернул замок. Что бы с ним ни происходило, оно происходило везде. Мир сошел с ума или, что вероятнее, сошел с ума он, Вадим.

Он встряхнул головой. Нет. Нет. Нужно вернуться к прежнему плану. Нужно для начала все систематизировать. Ведь во всяком сумасшествии должна быть система. А иначе какой смысл? 

Вадим прошел в гостиную, нашел в серванте блокнот с карандашами, уселся на засыпанный бумагой, и оттого комфортный диван, и стал последовательно записывать свои реакции в табличку. Ощущение, звук. Что стало, чем было. Наблюдение выявило, что поменялось совершенно все, но, и это обрадовало, изменения последовательны. То есть вся бумага была шелковистой (более или менее, в зависимости от качества), дым пах сиренью, металл жегся, пластик кололся, ну и так далее. Да, природные материалы ему в целом казались более приятными, но не стоило опираться именно на это. В конце концов, шерстяное одеяло ему не понравилось – оно кололось и плохо пахло. Он даже не смог опознать запах – плохо и все. А в целом, ориентиры поменялись, но они стабильны, и к ним можно привыкнуть. Это его обрадовало. Если есть точки опоры, если мир не меняется ежесекундно, Вадим подстроится, Вадим сможет.

Пока, конечно, тело шарахалось от всего, а мозг посылал сигналы паники, но с этим можно уже работать. Их можно заново приручить.

Он повесил получившиеся листы с табличкой на стену, приколов их к обоям найденными там же, в серванте, кнопками. Если кнопки брать с помощью незаменимой сейчас туалетной бумаги, они не жгутся. И это было не передать каким чудесным достижением.

Вадим нашел в шкафу в коридоре бабушкины кожаные перчатки. Они были на ощупь как дерево, пахли яблоками, но, к сожалению, его руки в них не поместились. У бабушки ручки были пухлые, миниатюрные, а у него грабли – широкие ладони, длинные пальцы.

Он со вздохом положил перчатки обратно и задумался. Мертвая кожа показалась ему приятной, а живая? Как вообще ощущается любая живая материя? Таблица на стене явно нуждалась в дополнении.

Вадим огляделся. К сожалению, комнатные растения, которые бабушка очень любила, кто-то забрал. Выйти на улицу Вадим опасался - после эксперимента с подъездом не доверял организму – за дверью больше поверхностей и звуков. Кто знает, сможет ли он с собой справиться? Не поедет ли крыша окончательно?

Вадим надеялся на то, что проблема в нем, не в мире. Потому что, если изменился мир… Хана этому миру. А с собой Вадим как-нибудь справится. Не впервой. Наверное.

Заворчал желудок, напоминая, что нужно есть. Еды в доме не было. Это Вадим понял, когда исследовал текстуры и звучания. Не назовешь же едой кофе с запахом имбиря? Впрочем, еда в наш технический век – проблема решаемая. Следовало лишь найти смартфон.

Вадим усмехнулся, поняв, что прошло неведомо сколько времени, а он телефон даже в руках не держал. Раньше, помнится, хватался за него едва продрав глаза. И где он может быть? В кармане куртки, больше негде. Там и обнаружился. Вадим отмотал еще немного туалетной бумаги и аккуратно, через нее, взял в руки телефон. Так он не кололся, но и экран на прикосновения не реагировал.
 
«Почему не делают деревянные телефоны?» - подумал Вадим с тоской. С деревом он сразу договорился – оно было просто мягким и нежно пахло разогретым металлом. А сейчас любое прикосновение к экрану отдавалось болью. Впрочем, и у этой проблемы было решение.

Еды не было, а вот аптечка осталась. Морщась, он закинул в себя четыре таблетки обезболивающего – чтобы наверняка. Помогло. Боль не исчезла совсем, но стала значительно менее интенсивной.

Пароль от телефона Вадим почему-то вспомнить не смог, но тот послушно среагировал на отпечаток пальца. И вот тут ждало огорчение. Контактов в телефоне не было. Ни одного. История запросов чиста. Переписка в мессенджерах отсутствовала.

Электронная почта не подключена. В галерее ни одной фотографии. Собственно, единственное, что сохранило следы его личности – это банковское приложение, которое также открылось по отпечатку. Сумма на счете была неплохой. Полтора миллиона рублей. На пиццу с пивом хватит.

Вадим смотрел на свой дорогой (он помнил это) смартфон и не понимал, почему в нем нет самого Вадима. При этом смартфон казался родным. Руки помнили тяжесть и округлость, а глаза искали изображение взлетающего самолета на экране. Не находили. Но царапина на корпусе точно была раньше. Но где же все?

Он громко выдохнул, взял блокнот и вписал в него мелким почерком: «информация из смартфона стерта». Потом прочитал и удивился: а почему он решил, что она там была, может, ему кто-то подкинул чужой аппарат? Но нет, пальцы, хоть и ощущали не то, к чему привыкли, кричали: это наше, мы его помним. И царапина, да, царапина, она наша. Нет, конечно, можно было пойти дальше и убедить себя в том, что ему кажется еще и это, но зачем? Вадим дал себе задание найти точки опоры, и пусть это не колонны, а буйки, но это его буйки, и он никому их не отдаст.

Он помнил, в каком городе находится бабушкина квартира, и телефон подтвердил свое месторасположение. Отлично. Вадим вписал это в блокнот. Потом открыл браузер, нашел, морщась от покалывания в пальцах, службу доставки еды. Сделал заказ, отметив, что ждет посланца через час. Сразу все оплатил. Поставил на телефоне звуки вызова, прослушал их несколько раз, выучил. Врубил таймер на час.

Сходил к входной двери, открыл ее с опаской. Нашел дверной звонок, позвонил в него, постарался запомнить звук. Ради интереса постучал в дверь, но дверь – старая, деревянная, казалась мягкой, и он понял, что стук не услышит. На всякий случай поставил таймер на телефоне.

Вернулся в комнату, сел на диван, сосредоточился, прислушиваясь к себе. Вновь всплыла и оформилась мысль о том, что ему сегодня нужно к нотариусу. Но к кому? Он не помнил ни фамилии, ни телефона, ни адреса. Эта его странная забывчивость начинала беспокоить, но беспокойство Вадим решил отложить. На фоне того, что с ним творится, проблемы с памятью – не самое страшное. Страшное, конечно, но… в очередь. Сейчас нотариус. И вовсе к нему Вадим не собирался, но он точно помнил, что был записан, и понимал, что не придет. А тех, кто обещает и не приходит, Вадим не любил и становиться похожим не желал.

Ну а кроме того, если эта мысль второй уже раз долбится в дверь его памяти, значит, это важно. Вадим привык себе доверять. Он помнил об этом.

Найти нужного нотариуса в этом большом городе и отменить встречу. Несложно, если у тебя есть смартфон и навыки поиска информации. Вадим нашел номер городской нотариальной палаты, получил телефон нотариуса, который вел нотариальное дело после смерти бабушки, и через минуту уже звонил вполне собой удовлетворенный.

«Добрый день. Меня зовут Скрытников Вадим Андреевич. Я записан на сегодня на… В смысле не записан? Но я точно помню. Хотя… может быть, на завтра? Нет?
Послушайте, мне сказали, что нотариус Звягинцева ведет наследственное дело после смерти моей бабушки Скрытниковой Лидии Алексеевны. Да, этого года рождения. Как так срок пропущен? Почему в суд? К вам на прием… Да, я хотел бы. Но я пока не могу. Я… болен. Хорошо, я позвоню, когда мне станет лучше, и запишусь»

Вадим растерялся и озадачился. Он точно помнил, что записывался. Он знал, что записывался вовремя. Он всегда все делал вовремя. Это очень важно – вовремя. Со временем у Вадима вообще были близкие, даже интимные отношения – он любил его, берег, чувствовал и рассчитывал. И думал, что чувство взаимно.

Информация, в которой он был уверен, оказалась ложной. Себя стало жалко, но Вадим это чувство подавил. Не депрессия, а неуверенность. Ему некогда себя жалеть. Не время.

Но если то, в чем он уверен, ложно, может быть, ложно и все остальное?

«Может быть, я вовсе не Вадим Андреевич Скрытников, и все мои воспоминания – неправда?» – подумал он и покрылся холодным потом. К этой мысли он не был готов. И не хотел думать ее дальше.

Вновь взял в руки телефон, уже не обращая внимания на то, какой он неприятный, поискал свои страницы в соцсетях. Нашел. Пароль не помнил, конечно. Но на фотографиях был явно он – его довольная физиономия на фоне гор в одном случае и пальм в другом. К сожалению, нырнуть в глубину своего сознания, отраженного на интернет-страницах, не удалось. Профили были закрыты для чужих. Он был чужим для своих профилей.

Завибрировал, запиликал телефон. Таймер.

Вадим подошел ко входной двери, замер, вглядываясь в глазок. Никого.

«Вот вечно они опаздывают», - подумал с неудовольствием. И тут же увидел, как кто-то подходит. Торопливо повернул ручку замка, открыл и недоуменно уставился на курьера. Девушка – невысокая, чуть пухленькая, молоденькая, со светлыми хвостиками, торчащими из-под фирменной кепки. В клетчатой рубашке, накинутом на нее жилете со светоотражателями, джинсах и белых кроссовках с розовыми шнурками. У нее был короткий нос в веснушках и серьезные круглые глаза. У Вадима в душе потеплело – эта маленькая, одетая не по погоде девчушка была свидетельством того, что мир с ума не сошел. И это было прекрасно. А еще она была живой. Живой материей, к которой можно было прикоснуться и понять – какая она наощупь. Как только это сделать?

- Доставку заказывали? – пропела девушка и дежурно улыбнулась.

Вадим запоздало понял, что человеческую речь он прекрасно разбирает. Странно, что во время беседы с нотариусом до него это не дошло. Это было прекрасно! Он засиял в ответ и перешагнул через порог. Девчушка попятилась.

- Вадим? – спросила она настороженно.

Он кивнул, заулыбался во все зубы. Девушка поставила на пол короб, присела рядом, достала тяжелый пакет.

Девушка выглядела такой живой и теплой. К ней определенно нужно было прикоснуться. У него аж руки затряслись в нетерпении. Вадим понял это и спрятал их в карманы.
 
- Подождите, - сказал он. – Я сейчас все заберу. Но у меня просьба.

- Я водку не повезу! – быстро сказала девушка, испуганно глядя на него снизу-вверх. Мысль о водке показалась неожиданно интересной, но Вадим ее откинул. Вот только алкоголя ему в этом состоянии не хватало. И так не понимает, где верх, где низ, где мягкое, где твердое. Ничего не понимает. Нет, нельзя.

Он поморщился и быстро проговорил:

- Я не о водке. Вы только не пугайтесь.

Зря, наверное, он это сказал. Девушка медленно встала и сунула руку в карман жилета. Лицо ее стало пластиковым, и только взгляд испуганно метался. Вадим понимал уже, что он неправильно начал, но он должен был, должен был проверить! И потому шагнул вперед, сообщил:

- Мне нужно вас потрогать!

И коснулся подрагивающими пальцами розовой круглой девичьей щеки.

- Маньяк! – закричала девчушка и выдернула из кармана руку.

Вадим успел увидеть, что у нее в руке баллончик, что она отпрыгивает в сторону, хватает свою коробку, потом услышал удаляющийся топот ног. Звук выходящего из баллона газа он воспринял как истеричное «мяу!», успел почувствовать запах гари, осознать, что щека другого человека ощущалась как щека, и тут же взвыл от резкой боли в глазах.

Эта веснушчатая, не дослушавшая его мелкая трусиха, брызнула ему в физиономию чем-то и свалила. Ничего не видя, спотыкаясь и ругаясь, Вадим добрел до ванной комнаты, врубил бесплотную воду и долго промывал ею горящие глаза. Он был счастлив. Он мог нормально контактировать с людьми.


Промывание не помогло. Он пытался открыть глаза, но их жгло все сильнее. Тогда Вадим сдернул с крючка полотенце, намочил его, выжал и завязал вокруг головы, закрыв глаза мокрой тканью. Стало чуть легче.

С большим трудом, матерясь и спотыкаясь, он добрел до гостиной, сел на диван и замер. Ситуация была… забавной. Он ничего не видит, непонятно, что чувствует, и слышит всякие странности. И его это отчего-то веселит.

Вадим рассмеялся, чувствуя облегчение. Ситуация, наверное, могла стать еще хуже, чем сейчас, но в голову не приходило, что именно должно для этого случиться. Атомный взрыв? Реальное явление маньяка, причем с бензопилой? Паралич конечностей? Да что угодно, примем, как божий дар.

Но вот что сейчас делать с тем, что имеем?

Вряд ли девчонка прыснула ему в лицо чем-то способным уничтожить зрение навсегда, нужно всего лишь немного подождать, и к нему вернется последняя оставшаяся нормальная возможность контактировать с миром. Если, конечно, она нормальна. Но пока без нее было тяжеловато.

Он лег на диван и попытался уснуть, чтобы, проснувшись, вернуться к исходникам. Перезагрузиться, как компьютер. Сон не шел. Вадим лежал на спине, вытянувшись во весь рост, гладил ладонью подшивку журналов, балдея от ощущения, слушал звуки, играя сам с собой в игру «пойми, что это». Так, вот это, наверное, ходит сосед снизу. А вот это журчание воды в канализационной трубе. Едва слышно шипел смартфон, чуть ярче - висящий на стене телевизор, который он так сегодня и не включил. Мир, как оказалось, был полон звуков, на которые он ранее не обращал внимания. Информационный шум – не более. Сколько же вещей проходит мимо, маскируясь под шум. Сколько знаков мы не опознаем.

А вот это… услышанное им «это» было неопознаваемым. Вадим понял, что он слышал его, пока находился в квартире, просто звук был настолько тихим, что он не обращал на него внимания. Он был тихим, странным и шел из нескольких мест сразу. Такой очень осторожный звук – будто кто-то легонечко стучит ногтями по столу. Вадим старался не шевелиться и даже не дышать, пытаясь найти источники звуков. В гостиной их было несколько, и еще, кажется, в коридоре и на кухне. А один совсем рядом, под журнальным столиком. Вадим сел, нащупал столик – тот был деревянным, ласковым, но вот под столешницей пальцы ощутимо кольнуло.

Он нащупал это нечто и потянул на себя, оно отошло с тихим «дзиньк». Ерунда какая-то. Вадим приподнял повязку, пытаясь разглядеть нечто в своих руках. Тут же потекли слезы, размывая изображение. Но тем не менее, он, кажется, понял, что нашел – это был жучок. Миниатюрное устройство дистанционного слежения. Пришлось ему как-то изучать нечто подобное, всякое в работе бывало. Интересная у него была работа, жаль, подробностей не помнит. Вадим надвинул повязку обратно и замер, прислушиваясь. Цок-цок, цок-цок. Сейчас это цоканье долбилось в уши, и он не понимал уже, почему не обращал на это внимание раньше.

Прошелся по квартире – очень медленно, аккуратно, и все равно спотыкаясь, натыкаясь, шипя сквозь зубы.

Вскоре перед ним на столе лежало еще три жучка, одного из которых, кстати, он снял с боковой поверхности зеркала в ванной комнате. Учитывая то, что санузел у бабушки совмещенный, наличие жучка там было каким-то совсем уж запредельным, неприличным, неприятным, но объяснимым.

Четыре маленьких пластиковых игрушки лежали на столе. Остальные Вадим снимать не стал. Почему? Сам пока не понял. Но их было больше. Просто неведомо по каким причинам ему не захотелось показывать, что он нашел все. Не время, пока не время. Сейчас, без зрения, с перемешанными чувствами, ориентироваться можно было только на разум, а тот стал вдруг каким-то хрустальным, резким и хрупким. Прозрачным, режущим и беззащитным. Вадим боялся обидеть себя недоверием.

Вадим знал, что устройства слежения нужно периодически подзаряжать, понимал, что, если бы они уже сели, он бы их не услышал, так что вряд ли кто подслушивал его престарелую бабушку. Их поставили в квартире недавно. Но кто и зачем? Кто – это предстояло еще выяснить. А вот зачем - было очевидным. Следить за ним, за Вадимом.

«Ну и кому и зачем я сдался? – спросил Вадим у пространства. Те, кто был на другой стороне, не ответили. – Это какой-то эксперимент?».

Он чувствовал себя странно – злым и удовлетворенным. С одной стороны, происходящее с ним обретало смысл и давало надежду на прекращение, ведь наверняка он не сам заболел, его таким сделали, и, возможно, на время, с другой, он понимал, что нашел новую цель – выследить тех, кто там, и объяснить им… всю пагубность… их поведения.

Он слышал и другие странные звуки. Они шли с потолка. «Камеры, должны быть еще и камеры. Просто слушать меня бессмысленно, у меня нет привычки разговаривать с собой вслух, нужно за мной наблюдать» - понял он и задумался, снимать или нет. Осознал, что руки его сжались в кулаки, и заставил их расслабиться и лечь на столешницу. «Мне нужно изобразить какую-то другую реакцию, если я хочу потом застать их врасплох. Они должны составить обо мне превратное впечатление.

Понимаю, они за мной настоящим наблюдали последние часы. Но этого мало, мало. Что я должен сейчас чувствовать? Что почувствовал бы другой человек?»

Вадим на всякий случай опустил голову и руки, изобразив позу человека, поникшего под тяжестью обстоятельств. Просто потому, что больше ничего в голову не пришло. Сам продолжил напряженно размышлять.

«Что со мной сделали? Наркотики? Травма? Главное, это не психическое расстройство. Скорее всего. Если это эксперимент, должен быть способ нейтрализации последствий. Я вернусь в прежнее состояние».   


То, что он плохо видел сейчас, и путался в том, что слышит и ощущает, странным образом делало его сильнее. Мозг, освобожденный от привычного цветового и сенсорного шума, будто обрадовался, встряхнулся и, наконец, договорился с телом и эмоциями. Все они готовы были действовать, как единый механизм. Всем им хотелось… убивать? Нет, не убивать. Убийство – всего лишь способ. Хотелось… закрыть этот проект навсегда. 

«Так, они поняли, что я слышал жучки. Я снял их не все. Значит, понимают, что я слышу и камеры. Странно будет, если я не сниму пару тех, что ближе ко мне. Камеры высоко. Не достану. У бабушки должна быть стремянка. В кладовке».

Он направился в кладовку, открыл ее, с удовлетворением поняв, что встречающиеся ему на пути текстуры уже не кажутся чужеродными. Он привыкал.

К сожалению, среди всего хлама, что стоял, лежал, висел в кладовке, стремянки не было. Где она? На балконе. Люди то, что не нужно прямо сейчас, складывают в кладовке или на балконе. Он поморщился. Балкон был незастекленным, стало быть, стремянка стоит там вся заледеневшая и покрытая снегом. С другой стороны, он никуда не торопится. Достанет, и пусть она оттаивает в комнате. Он и так тут бардак развел, лужей больше, лужей меньше. Уберет потом все сразу.

Да и лед со снегом он еще не трогал. Любопытно, какие они на ощупь.

Он прошел к двери на балкон, потянул на себя металлическую, отозвавшуюся привычным огнем ручку, и замер, оглушенный. Пахло арбузами, селедкой, сандалом, пудрой, теплый ветер касался щек мягкими ладонями. Вадим медленно поднял на лоб повязку, а потом и вовсе снял ее и уронил на пол. Его воспаленные больные плохо видящие глаза смотрели в лето. И чем бы ни пахло это лето, оно было зеленым. Где конец зимы, где весна? Кто и как выдрал здоровенный кусок из его памяти?!

Скрыть потрясение Вадим не смог. Впрочем, отойдя от шока, он понял, что это хорошо. Хорошо. Хорошо! Пусть наблюдатели видят его растерянным, испуганным, жалким. Он выбрал себе маску слабого истеричного существа, и будет ее носить. Последовательно. Черт их возьми! Последовательно.

Он схватил стремянку, которая и в самом деле стояла на балконе, притащил ее в зал, залез и снял-таки одну из камер, притворяющуюся частью лепнины. Швырнул ее на пол. Она зачирикала, рассыпаясь. Стремянка жгла руки, но это было уже неважно. Он передвинул ее и снял еще одну камеру. Ее тоже уничтожил.

Сделал вид, что не заметил третью. Тем более, она была не на потолке, а на верхней части рамы картины, изображающей сосновый лес. Вадим терпеть не мог эту картину – слишком детализированной, неестественной она ему казалась. Но рама была богатой, золоченой, толстой. Самое то для установки всякой дряни.

Спустился на пол, сел на диван. Задумался. Актерство никогда не было его сильной стороной, но он должен был как-то отреагировать на происходящее. И слова «я вас найду и уничтожу» явно не подходили к ситуации. Потому он сделал глубокий вздох и закричал, старательно повышая тембр голоса: «За что вы так со мной? Отпустите меня, пожалуйста, вы твари!»

Если твари и хотели ответить, технической возможности у них, видимо, не было.

Он опустил голову, обхватил ее руками. Думал, придут какие-то новые мысли. Но нет, злость бурлила, как шампанское, веселя и возбуждая. Вадим взял смартфон, прошел на кухню, сделал себе кофе. Его запах уже не казался чужеродным. Потом вспомнил об оставленном в общем коридоре пакете с продуктами. На него никто не покусился. И потому Вадим принес его и положил на кухонный стол.

Очень хотелось есть. Но останавливала мысль, нормально ли для глубоко потрясенного и почти уничтоженного происходящим человека лопать вкусняшки? Может, ему следовало вообще пойти в ванную и изобразить там попытку суицида с помощью одноразовой бритвы или еще какой фигни?

«Я, блин, молодой относительно здоровый мужчина, - сказал себе Вадим, - я могу сначала поесть, а потом самоубиться». Пицца и пиво – это то, что он хотел заказать. Колбаса, хлеб и сливки – то, что он заказал. Колбаса имела запах и вкус ананаса, хлеб – морских водорослей. Водоросли с ананасом, как выяснилось, очень хорошо сочетаются друг с другом, когда хочется есть.

Сливками он промыл глаза, стало легче.

Бутерброды нисколько не мешали разбираться с информацией в смартфоне. Глаза все еще болели. Но голосового помощника тоже никто не отменял.


Да, за ним наблюдают. Да, у него сенсорная депривация. Но Вадим понимал также, теперь особенно отчетливо, что он где-то потерял несколько месяцев жизни. Стало понятно, почему пропущен срок для принятия наследства, почему девочка-курьер показалась ему одетой не по погоде. Лето, на дворе, черт возьми, лето. И его воспоминания, как он гонит за рулем сквозь пургу, были то ли ложными, то ли старыми. Кстати, ключи от машины ему в куртке не встретились. Может быть, лежат в рюкзаке, а может, их и вовсе нет. Впрочем, сейчас это не так важно. Пока он себя не приручит, за руль нельзя.

Он сходил в коридор, достал из куртки паспорт, внимательно его изучил. Физиономия на паспорте его, Вадима. Фамилия, имя, отчество, дата рождения вполне совпадали с его представлением о себе. При этом паспорт не выглядел новым. Он очень походил на документ, который постоянно таскают с собой на протяжении десяти лет.

Отметка о регистрации брака в паспорте отсутствовала. Впрочем, сейчас это ни о чем не говорило. Вадим помнил, что последние годы она ставится по желанию. Так что не исключено, что где-то плачет и зовет папу пара-тройка ребятишек, и взволнованная женщина тщетно пытается дозвониться до пропавшего супруга. Вадим попытался найти их в памяти. Не получилось.   

Полистал паспорт, обнаружил отметки о выдаче загранпаспорта и о регистрации по месту жительства. Адрес, к сожалению, ни о чем не говорил. Он помнил квартиру с теплыми полами, помнил набор швейцарских кухонных ножей и душевую кабину с наворотами. Только вот когда пытался сосредоточиться на деталях, они расплывались. И понять, как добраться до этой квартира, и откуда она у него взялась, не получалось.

Странная, странная амнезия. Он попытался вспомнить название организации, в которой работал. Увы. Он помнил лишь, что был менеджером по инфраструктурным проектам. В Москве, судя по регистрации. Но где именно? Компания, кажется, занималась полимерами. Сколько в Москве компаний, специализирующихся на полимерах? Много. Но в каких есть инфраструктурные проекты, требующие управления?

«Я должен быть в отчаянии» - напомнил себе Вадим. Но пребывать в отчаянии было скучно, потому он походил пару минут по комнате, воздевая к потолку руки, ударился макушкой о шар, свисающий с хрустальной многоярусной люстры, и вновь уселся на диван с телефоном.

С помощью интернета и какой-то матери профильтровал ряд компаний. Потом методично их обзвонил, спрашивая, может ли поговорить со Скрытниковым Вадимом Андреевичем. И в четвертой ему ответили, что рады бы дать пообщаться, но Вадим Андреевич неожиданно уволился некоторое время тому назад, давненько уж. По собственному желанию.

«Вот как», - сказал Вадим Андреевич, нажав отбой. После чего вновь позвонил помощнику нотариуса Звягинцевой, задав ей один вопрос: «А не записывался ли он на прием ранее?». Помощница подтвердила, что таки да, записывался, после чего позвонил и отменил запись. Она прекрасно это помнила, потому что Вадим извинялся, шутил и обещал приехать позже с желтыми тюльпанами в руках. Потому что желтый – это цвет не разлуки, а богатства.

«Желтый – цвет богатства» - мысленно повторил Вадим и улыбнулся. Он не помнил эту фразу, но она показалась ему родной. Он мог ее сказать. Жаль, не помнил, как это сделал.

Картина вырисовывалась интересная. Он сам уволился. Сам отменил встречу у нотариуса. Судя по тому, что он шутил и немного флиртовал, сделал это без принуждения. Но так, черт возьми, где он был все это время, и почему сейчас он здесь с полным раздраем в звуках и ощущениях?!

Он настолько увлекся поисками и размышлениями, что в какой-то момент понял, что телефон не колет пальцы. Но, лишь задумался об этом, как почувствовал боль от соприкосновения с пластиком. Это было интересно, и могло означать лишь одно – его ощущения меняются, когда он на них акцентируется. К сожалению, проверить эту гипотезу не получилось. Тогда он принес куртку, вытащил из кармана несколько жгущих пальцы монет, положил их рядом с собой., в надежде, что забудется, заденет, и вот если ощущения не будут неприятными, гипотезу можно считать подтвержденной. На всякий случай положил пару пятирублевок себе на колено и замер. Он не помнил, когда одевался. Только тапки надел. А ведь сейчас на нем были легкие домашние брюки и футболка. И он в этом проснулся. У него не было обыкновения спать одетым, тем более, в квартире тепло. Интересно. Его доставили сюда в бессознательном состоянии? Или он оделся сам и лег спать, зная, что за ним будет вестись наблюдение?

И бритва с полотенцем. Они уже были в ванной. Откуда они там взялись?

«Наверное, кто-то не хотел, чтобы я бегал под камерами в трусах и неумытый.
Заботливые какие» - подумал Вадим и хмыкнул. Как бы то ни было, желания устроить стриптиз перед наблюдателями не возникло. Он нацепил на физиономию выражение подавленности и задумался о том, где же еще поискать себя.

Вновь набрал номер своего прошлого места работы, попросил у секретаря дать ему номер начальника Скрытникова В.А. Мотивировал тем, что этот Скрытников В.А. устраивается на новую работу, и хотелось бы пообщаться с его руководителем. Секретарь растерялась, а после сообщила Вадиму, что он подчинялся директору, и вряд ли его превосходительство будет сейчас по телефону с кем-то на эту тему разговаривать. Вот при личной встрече – вполне возможно, а на встречу она может записать, сверившись с расписанием руководства. Или вот можно направить официальный запрос. На него тоже ответят в установленные законом сроки.

Встреча, естественно, откладывалась. Запрос тоже – так себе вариант.

- Но хоть с кем-то я могу о Скрытникове сейчас поговорить? - спросил Вадим, и на этот раз играть отчаяние ему не пришлось. – Меня начальник четвертует, если я сегодня ему инфу не дам.

Секретарь растерялась, потом, вероятно, прониклась и дала телефон руководителя департамента по строительству. Мол, вроде бы, они со Скрытниковым тесно сотрудничали, и если характеристика от него устроит…

- Устроит, - мурлыкнул Вадим, - вы меня спасли, спасибо вам огромное.

Он вписал в блокнот продиктованные ему номер телефона и имя начальника департамента по строительству. Башмакова Ираида Львовна. Воображение тут же нарисовало статную даму лет шестидесяти с тонкой желтоватой сигаретой, зажатой между пальцами с красными ногтями. Но, когда Вадим попытался мысленно рассмотреть этот образ, он растаял, как туман под солнечными лучами.

Пальцы его дрожали, набирая номер Башмаковой.

- Да! – рявкнул в трубку женский голос после третьего звонка.

- Ираида Львовна?

- Слушаю.

Голос был низкий, хриплый и знакомый.

- Мне дала ваш номер секретарь…

- Вадим, ты что ли? Чего придуриваешься? Говори, что надо. У меня времени…

Он услышал характерный выдох и машинально произнес:

- Все курите в кабинете, а ведь Пал Палыч предупреждал…

- В жопу Пал Палыча с его предупреждениями. Что хотел-то?

Вадим понял, что он сейчас только что сказал и обрадовался – он вспоминает! Но что говорить дальше, что спрашивать? Он надеялся поговорить о себе, как о чужом человеке, а тут такое.

- Вадим! – напомнил о себе голос в телефоне. – Долго еще будешь молчать и дышать, как институтка перед сутенером?
 
И тогда он решился.

- Ираида Львовна, помощь нужна.

- Так подъезжай.

- Не могу. Совсем не могу.

- Тебя таки посадили? А я предупреждала, не водись, Вадик, с плохими дядями. А ты мне что? Мне расти надо, я тут тухну. Что, освежился? Крылышки подпалили?

- Ираида Львовна…

- Да, я - Ираида Львовна. Ладно, давай, птенчик, рассказывай. Тетя Ида тебя слушает.

Он почти против воли рассмеялся. Тетя Ида. Эта тетя Ида была для него сейчас буем в океане. Единственной твердой поверхностью, за которую можно было зацепиться.
- Нет, меня не посадили. Я память потерял.

- Ой, что-то не заметила я у тебя потери памяти. Особенно когда ты попытался меня по поводу курения подколоть.

- Иногда всплывает что-то. Кусками, но…

- Подожди, ты где?

- В Н-ске, в квартире, которая после бабушки осталась.

- И как ты там оказался?

- Не знаю. Не помню. Думал, на машине приехал. Неважно. Скажите мне, я давно уволился?

- Так ты реально ничего не помнишь? Ой, бедный-бедный птенчик. Месяца три назад ты уволился. Я, уж прости, в календаре эту печальную дату не отмечала.

- А почему? Почему уволился?

- Вадик, дитя ты неразумное, ты меня вообще слышал? Я ж тебе человеческим языком сказала – решил, что тебе у нас скучно. Сказал, тебе предложили новый проект, нечто обалденно сложное с потрясающими перспективами. Это, если что, дословно.

- А название проекта, компании, контакты? Я хоть что-то говорил?!

- Вадик, я вот тут подумала, может, тебе к врачу обратиться? У меня есть хороший специалист по мозгам. Профессор чего-то там. Могу у него спросить, может, кого хорошего в Н-ске твоем посоветует, а? Это ж ненормально – то, что с тобой происходит. Вот на что, на что, но на память ты никогда не жаловался. На баб – бывало, на коллег – тоже, но вот чтоб на память…

- Ираида Львовна!

- Я бы вот на твоем месте задумалась.

- Я задумаюсь. Пожалуйста.

- Да ни кипеши ты. Я пытаюсь вспомнить. Говорил ты название – что-то такое международное, с небом связано. Тебе легче стало?

Совершенно Вадиму не стало легче. Он надеялся получить что-то более конкретное. А это…

- Но я хоть по профилю уходил? – спросил он.

- Вадик, душа моя, стесняюсь спросить – а какой у тебя профиль?

- А какой у меня профиль?

- Оба-на, он у меня об этом спрашивает. Если я ничего не путаю, ты строитель по профессии, как и я. А работал у нас кем? Манагером. Пришел, помню, зеленый, уши торчат, глазки горят, корочками своими эмбиэевскими размахивает…

- Ираида Львовна!

- Ты сказал, что это будет примерно то же, чем ты занимался здесь, только круче.

- А…

- Подожди.
 
Он услышал, как она говорит в сторону: «Я же сказала, я занята. Пусть ждут. А… ВКС с замминистра… хм.. сейчас подключусь»

После чего сказала уже в трубку:

- Вадим, прости, ВКС. Надеюсь, помогла. Если что, вечером звони, когда дома буду, чтоб ни одна прямоходящая особь не отвлекала.

Связь прервалась. Вадим остался сидеть в задумчивости. Что-то международное, связанное с небом. При этом очень интересное и по профилю. Какая-то авиакомпания? Но ведь крупных авиакомпаний в стране раз два и обчелся. Башмакова бы вспомнила название. Или это не российская авиакомпания?

Вадим задумался о том, знает ли он какие-то языки, кроме русского. Попытался открыть на телефоне страницу иностранного информагентства. Не открылась. А вот фрагмент книжки на английском загрузился. Вадим бегло прочитал текст и понял, что с английским у него все в порядке. То есть он вполне мог устроиться в международную компанию. Какую?

Он растерянно обвел взглядом комнату. Глаза все еще болели и слезились, но позволяли ориентироваться в пространстве и различали текст. К сожалению, никаких подсказок он не обнаружил. Но увидел свою левую руку, которая, оказывается, перебирала пятирублевки. Вадим вспомнил, что когда-то любил крутить в ладони игрушку-антистресс, тут же ощутил, как жжется в ладони металл, и аккуратно положил монетки на бедро. Его гипотеза подтвердилась. Можно обмануть мозг, если не акцентировать внимание на объекте. Только чем этот вывод может помочь, Вадим пока не понимал.

Сходил поел. Нашел в кухонном шкафчике чай, заварил. Чай пахнул отвратительно – тухлой рыбой. Вадим вспомнил, что чай он никогда не любил. Вылил в раковину и сделал себе кофе. Вернулся в гнездо из бумаг на диване. Обнаружил, что телефон садится. Понял, что зарядки в доме нет. Расстроился, испугался. Сил выйти в магазин он в себе не находил и поручиться, что вернется в квартиру, да еще и в здравом уме, не мог.

Но доставку никто не отменял. В конце концов на карте оставалось чуть менее полутора миллионов рублей.

Вадим закинул в корзину зарядку, апельсины, минтай, лук, гречку и горшок с живой розой. Ему было страшно любопытно, а какой у всего это запах и текстура.

Заряд на телефоне стоило поберечь, и потому он, по старинке, стал набрасывать карандашом в блокноте все, что о себе помнил, и все, что узнал за последнее время.

Следовало найти ответы на всего два вопроса: кто он такой и что с ним происходит? Нелегко. Но иначе только в дурку.

Итак, его зовут Скрытников Вадим Андреевич, он проживает в городе Москве и еще примерно три месяца назад работал в ООО «Полимерсбытсервис» менеджером по инфраструктурным проектам. Ираида Львовна сказала, что он закончил MBA. И да, что он строитель по образованию. А еще, он уволился и собирался перейти в какую-то международную компанию, чье название связано с небом.

Судя по паспорту, родился он в Брянской области. Это не говорило ни о чем и никаких ассоциаций не вызывало. Сейчас он находился в квартире своей бабушки, которую унаследовал после ее смерти. Бабушка… Он точно любил ее, только...

Вадим закрыл глаза и вспомнил запах – в этой квартире раньше как-то по-особенному пахло.

Вздохнул и продолжил писать.

Он точно умеет водить машину. Вполне вероятно, что она у него есть. Воспоминания о том, как он сюда ехал, были какими-то очень достоверными.

У него есть загранпаспорт. Ездил ли он куда-нибудь с ним? Конференция. Это была какая-то конференция. Международная? Ведь он знает английский. Но где она проходила?  В голове промелькнул образ высокого мужчины в темном костюме. Он стоял на сцене перед трибуной, сутулясь. И у него было такое характерное лицо – очень смуглое, чуть одутловатое. Индиец? Воспоминание игриво вильнуло хвостиком и испарилось.

Но Вадим отследил в себе какое-то неудовольствие. Почему? Он не любит индийцев, вообще лиц другой национальности? Что он вообще любит, а что нет? Музыка, книги, увлечения? Другие языки? Английский – да. Это он уже выяснил. Еще какие-то?

Телефон он использовать пока не хотел – вдруг сядет, потому прошел к стеллажу, стал разглядывать старые бабушкины книги. Вытащил одну с иностранным названием. Латынь. Нет, латынь он не знал. Ага, вот старый русско-немецкий разговорник. Тоже нет. Книги пахли табачным дымом, и Вадим вспомнил о том, что когда-то курил. Бросил.

Он прошел в коридор, тщательно проверил все карманы куртки. Нашел в одном из них дырку, а в той скомканный чек из магазина. На чеке был адрес магазина – Москва. Нужно будет позже посмотреть, какой район. Может, рядом с квартирой? Покупки… Вино, сыр, полкило свинины, батон, яйца. Из этого следовало, что за покупками он ходил сам, покупал, скорее всего, для себя, ну и не экономил. А еще, что он не трезвенник, не вегетарианец, не мусульманин, а заодно и не иудей. Во всяком случае по вероисповеданию.

Он осмотрел куртку – хорошая ткань, качественная фурнитура, цвет не яркий и не блеклый. Куртка не выглядела слишком спортивной, в общем, годилась на все случаи жизни. Такими же оказались и кроссовки. Вадим заправил шнурки вовнутрь и аккуратно поставил обувь у стенки. Ему показалось это правильным. Сделал зарубку в памяти – аккуратист. Это странно контрастировало с тем, какой бардак он устроил в этой квартире, но последнее вполне объяснялось ненормальным психическим состоянием. Кстати, он собирался сделать уборку.

Позже. Он исследует себя. Он рисует картину под названием Скрытников Вадим Сергеевич. Пока картина в виде пэчворка, но лучше так, чем никак. Он должен понять, какой он. Какие у него пристрастия, навыки, что он любит, хочет, ненавидит. Вадим хотел знать о себе все.

Теперь следовало изучить свое тело.

Он взял блокнот, прошел в спальню, там снял с себя все, включая трусы, сложил на кровати, помедлил немного. Ему не хотелось себя рассматривать – откуда-то взялся страх, что он увидит напротив чужого, кто ему не понравится. Вадим напомнил себе, что лицо свое уже видел, но это не успокаивало. Да, видел, только тогда он не собирался знакомиться с собой заново.

Он потоптался перед шкафом, поразглядывал свои коленки – ничем не выдающиеся угловатые коленки, а потом резко перевел взгляд на отражение. И замер, уставившись в знакомое лицо.

«Это я» - сказал он вслух, облегченно заулыбался и расслабился. Его лицо, его тело. Именно его, и он знал это. Вадим покрутился перед зеркалом, разглядывая себя и так, и эдак, обнаружил старую татуировку на предплечье, россыпь мелких родинок на груди и животе.  Записал в блокноте свои особые приметы.

Чем это могло помочь, понятия не имел. Просто объект следовало описать детально.

Вернулся к зеркалу, порадовался тому, какой хороший сам себе достался. Так увлекся знакомством, что не сразу опознал сигнал. Поняв, что это звонок в дверь, и звучит он давно, задергался, заметался, схватил штаны, попытался надеть, запутался в штанинах, выругался, рванул к двери, пытаясь по пути попасть ногой в штанину, наступил босой ступней на что-то острое, снова выругался, подскочил к входной двери, рванул ее на себя, поднял взгляд.

На пороге стоял курьер – парень лет двадцати пяти, высокий, крупный и чуть сутулый, причем такой характерной для борцов сутулостью. В форменном жилете и зеленой кепке, надвинутой на глаза.

Вадим успел спросить: «доставка?», заметить злой блеск из-под козырька, и все, больше ничего не успел.


Он подумал, как же ему хорошо. Необычайный покой и нега. Будто лежишь на спине в теплом море, греет щедрое южное солнце, и ничего тебе не нужно делать – только наслаждаться моментом. Так хотелось остаться в этом состоянии, но глаза открылись сами собой и тут же зажмурились.
 
- Живой! – услышал Вадим и понял, откуда взялась аналогия с морем. Он лежал в луже воды, она стекала по нему.

Он вновь открыл глаза и увидел встревоженную смуглую физиономию курьера. Тот сидел на корточках, уже без кепки, зато с бабушкиной эмалированной кружкой в руке. Кружка была с незабудками.

- Что случилось? – медленно проговорил Вадим и сел на полу. Вот зря он это сделал, потому что голова тут же закружилась, заболели челюсть слева и затылок.

- Слушай, мужик, ну это я тебя. Прости, не рассчитал. Не думал, что ты еще башкой о стену долбанешься. Ты как вообще? Может, скорую вызвать?

Курьер говорил торопливо, извиняясь.

- Не надо скорую. - сказал Вадим, - А за что?

- Не хочешь скорую, давай подняться помогу, до кровати же ты дойдешь?

- До дивана. Я сам.

Вадим медленно поднялся. Ведя пальцами по стене, осторожно двинулся в сторону гостиной. Его штормило. Мелькнула мысль о том, что, может, зря он от скорой отказался. Отогнал. Где скорая, там и дурка, а он туда пока не собирался.
- У тебя лед есть в морозилке? – спросил курьер, - Приложить бы надо.

Вадим не ответил – он сидел с закрытыми глазами и уговаривал мир остановиться.
- А, ты ж рыбу мороженую заказывал!

Курьер метнулся в коридор, притащил оттуда короб, достал пакет с минтаем, сунул в руку Вадима. Вадим посмотрел на пакет и одернул пальцы. Попросил:

- Достань.

- А нафига доставать-то? Это ж рыба.

- Пластик, - пояснил Вадим.

- Полиэтилен, - зачем-то возразил курьер.

- Тоже.

- Что тоже?

- Ничего.

Кружение перед глазами постепенно замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Мир стал устойчивыми и стабильным. Вадим взял с дивана один из газетных листов, смял его, расправил, положил на пакет.

- Ты что делаешь? – поинтересовался курьер.

- Рыбу достаю.

- А зачем?

- За надом! – рявкнул Вадим.

- Мужик, у тебя с головой точно все в порядке?

Вадим подумал, что, видимо, не точно, потому что пакет можно просто обложить бумагой и приложить к голове. Рыбу доставать не обязательно. К слову, рыба даже сквозь пакет пахла хвоей. И холодной, по ощущениям, не была.

Так он и сделал. Боль уменьшилась, но глаза курьера стали очень большими.

- Я так и не понял, почему ты меня ударил, - сказал Вадим. – Это часть сервиса такая?

- Я думал, ты извращенец. Дверь открывается, а ты тут почти голый.

- И с чего вдруг такие чудные выводы?

- Ты девчонку пытался в квартиру затащить!

- Не пытался.

- Она сказала, что пытался.

- Она дура. Я до ее руки дотронулся, а она прыснула мне в лицо из баллончика и ускакала. Я больше вашей службой доставки пользоваться не буду. Вы там все какие-то долбанутые. И вообще, ты доставил, что я заказывал. Иди отсюда.

Курьер посмотрел на Вадима, хмурясь, спросил:

- Здесь что, шоу какое-то снимается?

- Почему шоу?

- Камеры всюду.

Вадим замер и посмотрел на потолок. Он понял, что забыл о наблюдении. Оно перестало его волновать. Он настолько увлекся изучением себя, что остальное ушло на десятый план. Но не исчезло.

- Твое какое дело? – спросил Вадим.

- Я согласия на это не давал.

Вадим скрипнул зубами.

- Я тоже. Согласия. На это не давал.

Подумал немного и добавил:

- Наверное.

Мысль о шоу его заинтриговала. А вдруг это телепроект? Видеотрансляция? Шоу Скрытникова. Вдруг на каком-то интернет-канале сейчас его показывают, а любопытные и наверняка пресыщенные всем остальным граждане перечисляют денежки за то, что он круглосуточно кривляется перед камерами? Вадим вспомнил, что он, и в самом деле, красовался перед зеркалом, и почувствовал, как загорается лицо. Быть объектом для наблюдений специалистов – одно дело, клоуном на манеже – другое.

Идея интересная. Взять человека, накачать какой-нибудь химией и посмотреть, как он будет выкручиваться. Это ж любопытно – персонаж малого того, что без памяти, так еще и от вещей шарахается.

Но неужели такое возможно без его согласия? Или дал? Он мог на такое подписаться? Вот эти полтора миллиона – быть может, это гонорар, и он согласился на все добровольно? А он мог? Да нет! А вдруг? Он же представления не имел о том, кто он и какой он. Вдруг он решил вот так вот зарабатывать на жизнь?

- Эй, мужик, с тобой все в порядке? А то ты то краснеешь, то бледнеешь. Может, тебе водички или еще чего? И это, ты насчет скорой не передумал?

Вадим перевел взгляд на курьера. Выгонять того из дома резко расхотелось. Вдруг сможет помочь? И, в конце концов, зрителям тоже нужно развитие сюжета.

- Меня Вадим зовут.

Курьер смутился.

- Знаю. Я паспорт твой нашел и квартиру осмотрел, пока ты без сознания валялся.

- Жертв насилия искал? – фыркнул Вадим.

- Типа того. Я Михаил. Можно Миша или Миха.

- Хорошо, Миха. Вадик – нельзя. Бесит.

Вадим произнес это и обрадовался – он узнал о себе что-то еще. Вадик – бесит. Надо будет записать. И пусть Михаил задает вопросы. Если отвечать на них, особо не задумываясь, можно узнать о себе что-то еще.

- Скорая мне пока не нужна. Но, если время есть, пошли на кухню, расскажу кое-что. И где то, что я заказывал?


Позже сидели на кухне за столом. Перед ними стояли кружки с остывшим уже кофе. Телефон заряжался. На подоконнике размораживался минтай. Рядом с ним красовался горшок с живой розой красного цвета. Роза пахла ацетоном, но очень слабо, даже не раздражала.

Вадим рассказал почти все, и сейчас заново анализировал сказанное, понимая, что мало продвинулся. Настроение стремилось к нулю. 

- Ну ты встрял, - сказал Миха после пары минут молчания.

Вадим кивнул.

- Не думал деньги забрать и сбежать?

- Куда?

- Ну да.

- Да и не такие это деньги.

- А ты к каким привык?

- К другим. Не помню. Я не помню не просто, кто я и что со мной случилось. Я не знаю, какой я. Какую музыку я люблю, да и люблю ли я ее, что мне нравится из еды, что я читаю, с кем общаюсь. Я практически ничего не помню о себе. Я хочу собрать себя заново.

Миха почесал затылок.

- А разве это так важно – знать, какой ты?

- В смысле?

- Какая разница, что тебе нравится? То, что ты предпочитаешь мясо, а не рыбу, любишь рок, а не попсу – это делает тебя не тобой? Зачем тебе это знать сейчас? Ты думаешь, я знаю, какой я? Думаешь, кто-то это знает? Человек – не набор качеств. Это что-то иное, но сейчас какое это имеет значение? Может, тебе стоит узнать для начала, зачем ты здесь и как оказался?

- Я пытался.

- Еще попытайся. Явно же должны быть какие-то зацепки. Посмотри вокруг. Это – квартира твоей бабушки. Это – твое место. Не может быть такого, что не осталось улик. Ты просто их не нашел.

Миха говорил горячо, и это забавляло. Но было пустым. Вадим улыбнулся.

- Знаешь, я бы выпил сейчас чего-нибудь.

- И что смущает?

- А то, что я не знаю.

- Что именно любишь?

- Нет. Не знаю, не захочу ли я тебя грохнуть спьяну. Вдруг из меня агрессия полезет.

- Тупые у тебя страхи. Можно подумать, что перед тем, как бухнуть с кем-нибудь, нужно справку от психиатра у него потребовать. Кончай уже заморачиваться на себе.

Слова эти царапнули, и Вадим тут же принялся анализировать свои чувства. А почему его задело сказанное? Ему в принципе не нравится, когда ему приказывают или что-то еще? Но собеседник ждал ответа, и потому Вадим снизошел до объяснения:

- Человек, Миха, это инструмент. Ты же не поедешь на машине, купленной с рук, не выяснив, все ли с ней в порядке. Вдруг у нее выхлопная система барахлит, движок убитый, тормозные колодки стерты. Как я могу идти дальше, если не знаю, что имею? 

- Ты меня утомил, – сказал Миха, вставая, - То, да потому. Вместо того, чтобы сесть и ехать, затеял выяснение, нравится ли машине ее цвет, и считает она себя седаном или джипом. Я за пивом пошел.

- Подожди, денег тебе переведу.

- Не разорюсь.

- Ну нет, я спонсор вечеринки.

Вадим потянулся за телефоном, открыл банковское приложение и замер.

- Я – дебил, - прошептал он.

На экране приложения в истории платежей значилось: «1500000, поступление от АО «Скай-ленд Юнайтед».


К тому времени, как вернулся Миха, Вадим уже знал, что никакого отношения эта организация не имеет ни к авиации, ни к небу. Это была фармацевтическая корпорация, точнее, российская дочка крупного международного концерна. Он собирался устроиться туда на работу, а оказался здесь – без ума и памяти. И они ему за это заплатили. Когда заплатили, кстати? Три дня назад. Прямо перед тем, как он здесь оказался. И что с этой информацией делать? Позвонить, спросить, не знаете ли вы такого, Скрытникова? Ах, знаете? Стало быть, это вы ему устроили такое развлечение? Нет, не развлечение, а что?
 
Он выписал в блокнот несколько номеров телефонов. Посмотрел на время. Здесь было темно, но в Москве только заканчивался. Звонить не хотелось, вот и не хотелось, и все. По крайней мере, сегодня.


Миха открыл банку пива, налил. Себе в эмалированную кружку с незабудками, Вадиму в стеклянный стакан. Вадим дотронулся кончиками пальцев до жестяной банки. Пальцы кольнуло, но уже не больно, привычно.

Он посмотрел на стакан - жидкость в нем была желтой, пузыристой, пахла йодом.

- Все имеет запах, вкус и звук, - сказал Вадим, - мы просто привыкли это не замечать. Привыкли. Мы и к себе привыкли настолько, что не видим себя и не понимаем.

- Какие планы на завтра? – спросил Миха.

Вадим вздохнул.

- Попробую выйти на улицу.

- Зачем?

- Буду дальше изучать свои реакции. Эта машина ТО еще не прошла.

Вадим отхлебнул пиво. Вкус, на удивление, был неплох. Если не принюхиваться. Как дуриан. Помнится, он пробовал дуриан. Где и когда это было? Он попытался сосредоточиться на воспоминании, но оно исчезло, как и те, что раньше.

- Ты помнишь, что за тобой наблюдают? – спросил Миха, глядя требовательно и жестко.

Вадим дернул плечом.

- И что? За тобой тоже сейчас наблюдают.

- Ну я-то не объект, я – функция.

- Странный ты парень. – сказал Вадим, поднял глаза на Миху и подумал, что и его он не видел и не понимал. А тот, и в самом деле, какой-то странный. И в… но додумать мысль не успел.


Сначала он почувствовал запах – пахло хлоркой, штукатуркой, постельным бельем. Пахло больницей. Вадим открыл глаза – перед ними был потолок. Обычный белый потолок со встроенными в него светильниками. Совершенно нейтральный и абсолютно чужой. Вадим медленно огляделся. Он и в самом деле был в больничной палате – стерильно-чистой, одиночной. Лежал на современной, снабженной кнопками и поручнями кровати, под одеялом, вытянувшись солдатиком. И всем телом чувствовал постельное белье. Еще раз принюхался. Здесь пахло ровно так, как должно пахнуть в больничной палате. Он дотронулся до металлического поручня и почувствовал приятный холодок. Левая рука ныла на сгибе. Он поднял ее, обнаружил след от укола и небольшой синяк.

В голове было пусто. Ему пришлось заставлять себя думать - мысленно выговаривать себе: я лежу в больнице, мне недавно ставили капельницу, наверное, я был болен, мои ощущения вернулись в норму.

Осознав это, перешел к следующему шагу: наверное, мне стало плохо, и Михаил вызвал скорую. Возможно, мне стало плохо оттого, что я употреблял алкоголь после обезболивающих и травмы. Может быть, у меня было сотрясение мозга. Не исключено, что до этого я принимал наркотики.

Вынырнула ассоциация – будто он прогревает автомобиль, который долго стоял на морозе. Ключ зажигания поворачивается с трудом, двигатель рычит, в салоне холодно, и окна покрыты изморозью. Но вот звук двигателя выравнивается и становится мягким, начинает оттаивать снизу ветровое стекло, потихоньку теплеет в салоне.

Меня зовут Скрытников Вадим Андреевич, я родился в… закончил… живу….

Вадим резко сел на кровати.

Он вспомнил все. Буквально все, что он хотел вспомнить. А главное, вспомнил, как проходил стажировку в АО «Скай-ленд Юнайтед». Как после стажировки эйч-ар Глория, красивая молодая женщина с прибалтийским акцентом предложила ему подписать контракт на постоянную должность. «Вот только, - сказала она, - перед этим вам нужно пройти небольшое испытание. Такова политика нашей компании». Он согласился. Он на что угодно согласился бы тогда – настолько интересный проект ему предлагали, настолько вкусные бонусы обещали.
 
Вадим вспомнил, как минут сорок подписывал разные бумаги в правовом департаменте. Ознакомления, согласия, уведомления, соглашения. Подписывал, не читая. Это очень странным было для него – не читать, когда что-то визируешь. Но, то ли слишком хотелось получить эту должность, то ли уже тогда его заставили что-то принять – что-то, подавляющее волю.

Вадим вспомнил, какое медосвидетельствование он прошел. Ему тогда казалось, что перед поступлением в летное училище столько всего сдавать не нужно. Но ведь даже не спросил – зачем. Подумал, что корпорация международная, наверное, у них так принято. Политика компании.

Вадим лежал и вспоминал.

Но не радовался воспоминаниям. Ему казалось, что он выморожен изнутри, и не может чувствовать ничего. А еще отчего-то казалось, что он смотрит фильм о каком-то смутно знакомом, и не сказать, чтобы очень симпатичном человеке.

На следующее утро его выписали.

Еще в больнице Вадим купил билет на самолет, и вечером уже был в Москве, в своей квартире. А на следующее утро ему позвонила Глория.


- Присаживайтесь, - сказала Глория и указала рукой на кресло напротив стола.
Вадим подумал, что Глория похожа на ахалтекинца – сухая, изящная, с длинной светлой гривой и выпуклыми глазами. Скакать бы ей по полю и ржать, закидывая голову.

Одна стена ее офиса была стеклянной. И там, за стеклом, где-то внизу был виден парк, по которому гуляли крохотные человечки.

- Вадим Андреевич? – зачем-то спросила Глория, хотя Вадим слышал, как ей докладывали о его прибытии. Да и не так много времени прошло с его последнего визита. Но, вероятно, так здесь было принято.

- Да.

- Вадим Андреевич, мы все занятые люди, поэтому я не буду ходить вокруг да около. Вы нам не подходите. Денежные средства, которые были перечислены на вашу карту, остаются вам в качестве компенсации.

- Хорошо. Я могу идти?

Глория откинулась на спинку кресла, подняла брови, поправила на тонком запястье жемчужный браслет.

Вадиму стало интересно – а как смотрелась бы она, скажем, на даче. В клетчатой рубашке, потрепанных джинсах, с босыми ступнями. Волосы собраны в хвост, никакого макияжа. В руке кружка, на которой нарисованы незабудки. Хорошо бы смотрелась. Только вот никому из них это не нужно.

- Вам не любопытно, почему вас не приняли? – спросила Глория.

Вадим промолчал.

- Руководство возлагало на вас большие надежды. Вы очень хорошо проявили себя во время стажировки. Вам уже подготовили кабинет на этом этаже!

Любопытно, - подумал Вадим, - виден ли парк из почти его кабинета. Но спрашивать не стал.

- Но вы совершенно завалили тест. – продолжила Глория строгим учительским голосом, - Вместо того, чтобы незамедлительно приступить к решению задачи, вы занялись исключительно тем, что вам под руку попало – собой.

Вадим подумал, что выражение «под руку попало» - какое-то совсем уж русское и странно не вяжется с акцентом Глории. Что, может, она и не Глория вовсе, а какая-нибудь Галина, но этому кабинету имя Глория явно подходило больше. И может быть, если бы Вадима взяли и дали ему весьма замечательный офис на этом этаже, ему бы тоже пришлось сменить имя и зваться, к примеру, каким-нибудь Вильямом. Вильям Скрытн. Он поморщился. Не звучало.

- Перед вами стояла простая задача – выяснить, что происходит. – говорила Глория жестко, - У вас было достаточно ресурсов. Вы могли обратиться к профессионалам. У вас были подсказки. Мы вас подталкивали. А вы, Вадим Андреевич, все свои силы направили на то, чтобы выяснить, что вы такое. Это недопустимо!

Глория раскраснелась, и Вадим понял, что она, и в самом деле, горячится и негодует, а не ломает перед ним комедию. Еще ему почудился страх в ее лошадиных глазах. Стало интересно – отчего? Но не настолько интересно, чтобы стоило об этом спрашивать.

- Да, мы понимаем, что у вас было некоторое… отягчающее обстоятельство. Вот эта ситуация с вашими… органами чувств… - это побочный…

- У меня появился вопрос, - сказал Вадим, - позволите?

Глория заморгала часто и кивнула.

- Я так и не понял, вы изначально меня как кандидата на должность приглашали или в качестве подопытной мыши для испытания экспериментального препарата?

Глория резко выпрямилась и отчеканила.

- Думаю, нам больше не о чем разговаривать, Вадим Андреевич. Вы нам не подходите.


Вадим вышел из здания, вдохнул душный и пахнущий выхлопными газами, несмотря на наличие рядом парка, воздух. Расслабил узел галстука и снял пиджак. Он чувствовал себя прекрасно - свободным. И у него были свободные время и деньги для того, чтобы заняться чрезвычайно увлекательным делом – продолжить исследовать себя.
 
Он достал мобильник, набрал номер, сказал, улыбаясь:

- Ираида Львовна, я вернулся. Все отлично. Кофе хочу с вами попить. А давайте минут через сорок я у вас? Пойдет? До встречи.

Нажал отбой и уверенным шагом направился к парковке.