Алёна Малова. Глава 23. Разговор у гаража

1990 год.

Воздух пах свежей штукатуркой и мокрым бетоном: на другом конце города достраивался новый микрорайон — девятиэтажки, выросшие на месте бывшего колхозного поля, тянулись в небо. У нового гаражного кооператива на окраине стояли двое: Константин Истомин и его старый тренер, Николай Степанович.

Тренер опирался на клюку, но смотрел не под ноги, а туда, где росли новостройки: будто пытался угадать, каким станет город, когда эти коробки заполнятся людьми. Консул стоял, чуть ссутулившись, засунув руки в карманы новенькой импортной кожаной куртки. Кожа была гладкой, почти неестественно блестящей. Между ними на бетонном блоке лежала пара боксёрских перчаток — потрёпанных, с протёртыми швами, будто свидетелей сотен боёв.

— Знаешь, Костя, я всё думаю, — тихо проговорил Николай Степанович, не отводя взгляда от новостроек, — в наше время дрались за двор, за честь, за то, чтобы слабого не обижали. А теперь… теперь всё иначе.

Консул хмыкнул, но в этом звуке не было веселья:

— Теперь дерутся за бабки, за точки, за контроль над заводским леваком. И не гнушаются никакими методами.

Он кивнул в сторону завода, чьи трубы дымили на горизонте.

- Могут и нож в дело пустить. Слышал, наверное, на днях мужика пьяного порезали, после того, как он получил на заводе получку.

Николай Степанович тяжело вздохнул, будто этот вздох мог стряхнуть с плеч груз чужих историй.

- Да. Вчера сосед рассказывал. Он тоже на заводе работает. Говорит еле откачали. Самое горькое не в том, что бьют и режут, — медленно произнёс он, потирая шершавые ладони, — а в том, что люди перестали друг за друга держаться. Раньше если кто-то своё брал силой, на него весь двор выходил. А сейчас… сейчас каждый сам по себе. Боятся нос высунуть: мол, не моё дело, своя рубашка ближе к телу.

Консул прищурился, проследив за взглядом Николая Степановича — тот всё смотрел на новостройки, словно пытался разглядеть в их одинаковых окнах хоть что-то знакомое.

— Время такое, — буркнул Консул, но голос его прозвучал не как оправдание, а как горькое признание. — Мир перекрутило. Кто-то на этом наживается, а кто-то просто пытается выжить и не сломаться.

— Выжить — это ладно, — тихо отозвался Николай Степанович. — Но как бы нам всем не забыть, что мы люди, а не звери, которые территорию метят. Вот чего боюсь.

— Слышал, «30 штат» уже вовсю на заводе окопался, — продолжил Консул, голос его стал жёстче. — У них там свои люди: мастера, кладовщики, даже из охраны кто-то на их стороне. Металл уводят по липовым накладным — тоннами. Оформляют как брак или списание, а потом через подставные фирмы продают. Говорят, схема отработана до мелочей.

Николай Степанович тяжело вздохнул, опустил взгляд на клюку, будто искал в её потёртой древесине ответы на вопросы, которые давно не давали покоя.

— А ты думал, почему они так быстро растут? Потому что не только силой берут, но хитростью, наглостью. У них везде свои люди: и в горкоме, и в милиции, и в прокуратуре, а возможно даже и обкоме. – Последнее слово Николая Степанович произнёс почти шёпотом, поднимая палец вверх.

Старый тренер покачал головой:

— И ведь самое страшное не в этом. Самое страшное, что они не просто деньги собирают. Они создают свою систему. Свои правила. Строят новый миропорядок. Они теперь кумиры для молодёжи. Для них закон — это то, что они сами напишут. И если кто-то пытается этому противостоять… исчезают.

Консул на секунду прикрыл глаза, будто отгоняя непрошеные картины:

— Степаныч, в свой район я их не впущу.  Они как-то пытались залезть, вербовать молодёжь, я им сразу дал понять, что им здесь не рады. Двоих сразу в реанимацию увезли.

- Костя, ты это… Будь поосторожнее. Чему тебя учу и твоих ребят? Никого не калечить. Если пускаешь кулаки в дело, то только для самообороны.

- Я помню, помню, - виновато опустил голову Консул.

Николай Степанович наконец посмотрел на Костю, и в его взгляде была не только усталость, но и тревога за парня, который слишком много знал и слишком мало боялся.

— Костя, послушай меня, старого пердуна. Ты только не лезь туда, Костя. Не ради справедливости, не ради чести. Они не понимают этих слов. Для них есть только сила и выгода. А ты… ты всегда был другим. Хотел, чтобы сила служила защите, а не наживе. Хотя и понимаю, что у тебя тоже рыльце в пуху. Тоже обираешь кооператоров в своём районе.

Консул медленно наклонил голову, признавая правоту тренера, но в его глазах всё равно тлел упрямый огонёк.

— Может, и так. Но если никто не будет говорить вслух, если все будут отводить глаза… они станут только сильнее. Я не собираюсь с ними воевать один на один. Но и молчать не буду. Пусть знают, что не все готовы жить по их правилам.

Тренер хотел было снова возразить, но лишь тяжело выдохнул. Вместо слов он протянул руку, взял одну из перчаток и протянул её Консулу.

— Тогда хотя бы будь осторожен. Держи удар и не иди напролом. Иногда самое сильное, что можно сделать, — это вовремя уйти. Сохранить себя, чтобы потом помочь тем, кто слабее.

Консул взял перчатку, провёл пальцами по грубой коже, словно вспоминая все те дни, когда они с тренером стояли в зале, и мир казался проще: удар, защита, снова удар. Никаких схем, никаких подставных фирм, никаких «штатов».

— Буду, — пообещал он, хотя оба понимали, что слово это даётся нелегко.

Степаныч чуть крепче сжал клюку, будто она была единственным якорем в этом штормящем мире, и посмотрел на Костю так, как смотрят на родного сына.

— Пойдём, Николай Степанович. Давайте хоть пару раундов в старом зале прогоним. Пока там ещё можно просто драться по правилам.