вид с изнанки

ВИД ИЗНАНКИ

Заметки о поездке в Японию.

Начну для оригинальности с конца, с итога. Во;первых, это замечательное путешествие я пережил и, благодаря этому, имею возможность, вопреки призыву поэта «не осквернить великую белизну», осквернить несколько листов бумаги.

Во;вторых, и это абсолютно серьёзно, путешествие было необыкновенное и замечательное. Необыкновенное и замечательное уже хотя бы потому, что сильно отличается от регулярных прогулок вдоль набережной моего города, но ещё и потому, что совершенно непохоже на все предыдущие путешествия в Америку, Канаду, европейские страны.

Это было идеально спланированное и не столь утомительное путешествие, за исключением длительных перелётов, виртуозно реализованное.

Но истинное наслаждение путешествием доставляло двухнедельное нахождение в ауре нашего гида, нашей гейши (в хорошем смысле слова).

Высочайшая квалификация, что достаточно часто встречается в среде элиты гидов, и эмоциональная одарённость — а это благословенный и редкий дар.

Меня завораживали её повествования. И уже было не так важно, что это всё о Японии, священную землю которой мы топчем.

Проскальзывают, не находящие пристанища в моей памяти, непривычные слуху имена великих и величайших, такие же диковинные географические названия. И даже шедеврам истин от Конфуция не удавалось вывести меня из этого состояния завороженности, которое создавало необычайный аромат погружения в этот диковинный мир.

Совершенно очевидно, что всё, сказанное выше, — прямо противоположно заявленной теме повествования. Поэтому, не отрекаясь ни от одного уже произнесённого слова, приступаю к изнанке. Сразу уточняю: это не изнанка путешествия как такового. Это причуды моего сугубо личного его восприятия в конкретно те две недели моей жизни.

Итак, заказанное за полгода, спланированное, оплаченное, вожделенное (для жены) путешествие в Японию оказалось под угрозой срыва, когда выяснилась необходимость операции за три недели до даты вылета. Это статистически минимальное время восстановления после этой несложной (нет несложных операций!) операции при условии стопроцентно положительного её исхода.

Это — тот эмоциональный фон, который предшествовал этому путешествию вплоть до его начала. Вариант отмены путешествия я абсолютно исключал: так разочаровать любимую и единственную — раньше небо упадёт на землю.
Водой в песок ушли эти три недели. Непоколебимость духа явно не разделяло моё физическое естество.

С первых минут двенадцатичасового парения в небесах моё физическое естество всеми выступами тела и изо всех сил противилось продолжению путешествия, не принимая неизбежности происходящего. Это упорство сродни упорству несчастного, выталкиваемого из открытого люка самолёта и при этом — без парашюта.

Если бы за каждое посещение сортира в самолёте с меня брали по одному центу, то к завершению полёта меня следовало бы в наручниках сопроводить в долговую яму как безнадёжного должника. Слава Богу, в самолёте — несколько сортиров.

Честно говоря, не только моё физическое естество в усложнённых жизненных обстоятельствах противилось этому путешествию. Во мне живёт упрямое и твёрдое предубеждение и неприятие всего восточного. Причём для меня это не географическая, а цивилизационная линия раздела, которая проходит не по линии Уральских гор, а по линии, отделяющей Западную Европу от остальной земной суши.

Время полёта разбиваю на половинки, четвертушки, пятиминутки. Пытаюсь таким незамысловатым трюком обмануть сознание. Частично удаётся. Подсознание твердит: «Всё проходит!». Всё, конечно, проходит, но постепенно и всегда не в том темпе, как нам бы хотелось.

Когда эта жизнеутверждающая прелюдия нашего путешествия всё же завершилась и нас в полуобморочном состоянии загрузили в автобус, я впервые рассмотрел весь коллектив своих случайных друзей по счастью.

Не потребовалось глубокого психоанализа, чтобы заметить две контрастно отличные друг от друга группы счастливчиков: одна, более многочисленная, — это пары влюблённых возраста 70+, постоянно держащие друг друга за руки, при явном физическом и моральном женском превосходстве.

Эту группу я для себя замаркировал как коллектив «Лебединая песня» с девизом: «Или сейчас — или никогда!».

Вторая группа — с широким диапазоном возрастов 30–60, но с одинаково алчным блеском в глазах при каждом упоминании торговых точек и товаров, на которые необходимо обратить внимание в каждом пункте нашего маршрута. И у них на лбу написано: «мешочники».

Но нас всех объединила общая двухнедельная судьба. И если бы не мудрость, выдержка, опыт и талант нашего гида, трудно представить, чем могло бы закончиться это замечательное, но нелёгкое путешествие.

Итак, после непродолжительного автобусного пробега наша счастливая туристская судьба бережно, но настойчиво выдавила, как зубную пасту из тюбика, нас из автобуса.

Погода оказала нам неожиданно тёплый (и даже слишком) приём, что не добавило бодрости и оптимизма. Зато пред нами предстал удивительной красоты храм.

Наверное, это оказалось для меня слишком сильным эмоциональным потрясением в совокупности с ранее накопленным. Мне поплохело, и я успешно испортил жене осмотр этой первой японской достопримечательности, за что, правда, был немедленно прощён.

Справедливости ради следует заметить, что это было первое и последнее моё преступление перед человечеством до завершения путешествия.

Намеренно избегаю названий, эпитетов и истории с географией, поскольку стремился ощутить и постараться понять, а не запомнить, расширив свой исторический информационный реестр.

Если выбирать между определениями «любопытный» и «любознательный», то я скорее первый, чем второй.

Как водится, первый блин — комом, но впереди — десятки неповторимой красоты мест, сотни завораживающих видов, тысячи бессмысленных щелчков фотоаппаратов, мгновений открытых от восхищения ртов и расширенных от восторга зрачков глаз.

А сейчас — о самом для меня главном в путешествиях. Я не люблю групповые организованные путешествия. Не за то, что групповые, и не за то, что организованные. Просто неотвратимость скорого поглощения сильнейших эмоций сродни соревнованию по быстрому поглощению сосисок, когда люди, претендующие на то, что они — homo sapiens, мгновенно превращают не очень полезную, но вполне съедобную пищу в навоз.

Тем более что представляемое путешествием меню призвано удивить, восхитить, ошарашить. И это — не банальные сосиски, это — деликатес, это — устрицы. Так что для меня такое путешествие — это принуждение к участию в состязании по быстрому поеданию устриц.

Кстати, такое соревнование на самом деле проводится, и я однажды наблюдал его по телевизору. Примечательно, что когда в ходе интервью у поставщика устриц для соревнований спросили, как часто он сам ест устриц, он ответил: «Два раза в год».

При таком моём отношении к групповому организованному туризму естественно возникает вопрос: «Зачем, расталкивая толпу желающих отправиться в такое незабываемое путешествие, я нырнул в эту пучину?».

Во;первых, устоять против страстного желания моей любимой и единственной увидеть эту необыкновенную страну я никак не мог. И совершенно не пожалел об этом, наслаждаясь наблюдением её непрекращающегося двухнедельного восторга.


И во;вторых, будучи, может быть, недостаточно любознательным, я обострённо любопытен. И мерой удовлетворения своего любопытства, в итоге, я вполне доволен.

Не прилагая никаких целенаправленных усилий для достижения максимального информационного насыщения, а просто вдыхая одновременно с необыкновенно вкусным воздухом пряную атмосферу этой инопланетной страны, я всё же несколько расширил свои прежние обрывочные, стереотипные, частично превратные представления.

Масштаб пропасти между моим мироощущением в его опорных точках и увиденным и услышанным несоизмерим с прежними представлениями.

Это соизмеримо для меня с разницей между знанием, что Земля — круглая, и убеждённостью, что она — плоская и держится на трёх слонах или трёх китах.

Вот некоторые точки самого острого и решительного непонимания и неприятия японского уклада жизни. Японская «культура» изощрённого, строго регламентированного самоубийства — вместо признания священности жизни каждого человека. Причём самоубийство — это не только привилегия самураев из эпоса.

Самоубийство непосильным трудом — это составная часть сегодняшней японской действительности. Мазохистское самоунижение единообразием, таким же изощрённо строго регламентированным, как и самоубийство.

И это тоже моральное самоубийство, ведь каждый человек — это другая планета. Ведь даже раб, прикованный к галере, свободен в мыслях, чувствах и мечтах. Японцу, прикованному к вековым традициям, дозволено лишь беспрекословно следовать им. При этом личностное самоунижение причудливым образом преобразуется в запредельный шовинизм.

«We Japanese are the greatest!» — заявил как;то проходивший мимо нас японец. Кстати, крайне редкое в этой высокоразвитой стране явление — самое минимальное знание английского языка.

Безусловно, есть строго научное объяснение и обоснование всего происходившего и происходящего с этой страной. Но всё равно остаётся непонятным, как сочетается образ жизни этих людей с естественной, в моём понимании, природой человека.

Кстати, о природе. Даже окольцованные и пронумерованные деревья должны выглядеть не так, каким вздумается, а соответственно традиции. И камням тоже недозволенно валяться где попало. Их тоже укладывают в определённом мистическом порядке.

Отдельной строчкой — ощущение от Токио. Для меня это ощущение совершенно отличное от всего увиденного в этом путешествии. Не знаю почему, но наиболее точное для меня определение Токио звучит как: «Huge, awful, gray sleeping Dragon» («Огромный, ужасный, серый спящий дракон»).
Это чешуйчато;беспорядочное серо;нагромождённое тело Дракона, похрапывающего время от времени и от того содрогающегося, остаётся таковым в ночные часы, когда он просыпается огнедышащей иллюминацией центральных улиц и площадей.

Под утро всё бесследно исчезает, и Дракон снова погружается в свой серо;зловещий сон. Это ощущение Токио поразительно точно совпадает с образом скреплённого традициями монолита под названием «японцы».

Два других мегаполиса — Нью;Йорк и Москва, в которых мне довелось побывать до Токио, вызывают во мне совершенно другие ощущения. При всех различиях в темпераменте — это огромные, но непрерывно жизнетворящие существа.

Остались непонятными и другие черты японского уклада жизни. Например, кладбища между домами и среди рисовых нарезов, причудливая любовь к собакам, которых повсеместно возят в роскошных колясках либо, нежно прижатыми к груди, на руках, причём это преимущественно — мужчины.

Есть, конечно, и положительная сторона строжайшей дисциплины и самодисциплины. Вызывает безусловное уважение высокое качество их товаров и услуг, порядок и безопасность на улицах городов, обеспечение безопасности зданий, в каждом из которых, независимо от этажности, обеспечен безопасный наружный выход из любой точки здания.

Отдельная тема — отношение к вопросам гигиены. Это, наряду с уважением, достойно и восхищения: сортир — святилище, а унитаз — алтарь.

При неоспоримости значимости этих и других японских достижений их цена (внутренняя свобода человеческой личности), на мой взгляд, совершенно неприемлема.

Осталось множество ещё до конца неосознанных ощущений и впечатлений. И этот внутренний процесс продолжается. Однако больше японцем, чем до путешествия, я точно не стал.