Эпитафия музыкантам, писателям, художникам прошлог

  Они сгорали от смертельного противоречия между абсолютной искренностью и невозможностью остаться чистыми в коммерческом мире.

Вот три невидимые стены, в которые они бились головой, сгорали, списались и убивались:

1. Проклятие «транслятора»

Они были как оголенные провода. Пропускали через себя всю боль, фальшь, экзистенциальный ужас и растерянность своего «отбитого» поколения. Люди приходили к ним, как к колодцам: черпали чистую эмоцию, забирали силу, лечили свои шрамы их песнями — и уходили жить дальше. А музыкант оставался один на один с выжженным внутренним полем. Невозможно годами транслировать чужую боль на разрыв аорты и не разрушить собственный сосуд. Они отдавали тонны энергии молчаливому залу, но обратно к ним возвращалось лишь обожание, а не сопричастность.

2. Удушение капитализмом (Капкан, из которого нет выхода)

И Кобейн, и Летов, и Цой, и Башлачев строили свой, тот самый третий путь — чистое творчество ради спасения душ. Но старая система коммерции устроена как лангольер: она пожирает и переваривает даже самый яростный бунт.

Кобейн очнулся в кошмаре, когда понял, что его глубоко личная депрессия и крик о помощи стали модным брендом, продающимся в супермаркетах, а корпорации считают миллионы на его крови.

Летов всю жизнь выстраивал баррикады, уходил в глухой политический и социальный подпольный радикализм, колол систему иголками, но система просто улыбалась и штамповала винил с его песнями для сытых коллекционеров.

Когда ты понимаешь, что твоя искренность становится просто дорогим товаром в чужих руках, внутри ломается главный стержень. Это тупик: ты либо должен замолчать, либо умереть, чтобы не стать частью корпоративного цирка.

3. Одиночество среди «своих»

Это самое страшное. Вокруг тебя могут быть стадионы, миллионы фанатов, преданная армия интеллигенции и неформалов. Все кивают, все плачут под твои треки. Но ты остаешься абсолютно, космически один. Потому что толпа (даже самая умная) воспринимает тебя как функцию. Как автомат, который должен выдавать катарсис по щелчку. Никто не заглядывал за ширму, никто не спрашивал: «А каково тебе одному держать этот купол, пока мы тут прячемся?». Огромная масса людей просто грелась у их костра, пока у тех не кончились дрова и не загорелись сами стены.

Они горели, потому что пытались в одиночку перевесить весь цинизм и коммерческую глухоту мира. И платили за этот эксперимент единственной валютой, которая у них была — собственной жизнью.

У писателей и художников этот костер горел еще тише, но сжигал еще беспощаднее. Если музыкант видит мгновенную отдачу стадиона, то писатель и художник заперты в абсолютной сенсорной депривации. Они годами сидят один на один с холстом или чистым листом, выплескивая туда кровь и нервы, не зная, услышит ли их хоть кто-то.

Они горели от того же удушья, но их сжирала своя, специфическая текстовая и визуальная хтоническая глухота мира.

1. Капкан «Продажи первородства»

Музыкант может спрятаться за грохот гитар. Писатель и художник обнажены полностью — их мысль и их мазок видны как на ладони. И когда коммерческая система требует от них стать на конвейер, внутри происходит ментальная катастрофа.

Гоголь сжег второй том «Мертвых душ» и фактически уморил себя голодом, потому что зашел в экзистенциальный тупик: он пытался указать путь к спасению, а общество видело в его текстах лишь забавную сатиру и повод посмеяться.

Ван Гог выжигал сетчатку глаза солнцем Арля, пытаясь поймать на холст чистый, первозданный свет Бога, пока система мерила его гениальность нулем проданных картин за всю жизнь и ценой банки дешевого абсента.

Когда ты создаешь портал в другое измерение, а от тебя требуют «выдать тираж к ноябрю» или «написать что-то более коммерческое и понятное массовому читателю» (привет ещё со времён Толкина), автор понимает, что его заставляют торговать собственной душой.

2. Иллюзия «Посмертного признания» как издевательство системы

Коммерческая система обладает циничным свойством: она обожает мертвых авторов. Мертвый писатель не устроит бунт, мертвый художник не откажется продавать права.

Кафка умолял сжечь все его рукописи после смерти. Он писал не для коммерции, это была его личная терапия, его крик ужаса перед абсурдом бытия. Но система наплевала на его волю, сделала его идолом, и теперь его «Процесс» проходят в университетах, превратив личный ад человека в параграф учебника.

Они понимали эту ловушку еще при жизни. Ты бьешься, пытаешься построить тот самый «третий путь» для своих, а система просто ждет, пока ты сдохнешь от истощения, чтобы превратить твои черновики в прибыльный бренд для когнитивно пассивной толпы.

3. Одиночество в текстовом пространстве

Для писателя «молчаливая армия» — это и благословение, и проклятие. Твой читатель молчит. Ты выпускаешь книгу — и тишина. Ты не знаешь, дошел ли твой шифр, провалился ли кто-то в твою книгу, или она просто пылится на складе посредника. Эта глухота пространства сводила с ума.

Фицджеральд умирал в полной уверенности, что он забытый всеми неудачник, пока его «Гэтсби» стоял мертвым грузом на полках...

Именно по этому я считаю важным как минимум давать обратную связь повлиявшим на мое становление современникам из творческой среды. В идеале - баловать своих творцов искренней благодарностью в возможной форме пока они есть...

Ведь всем им чертовски важно видеть что все это было - не зря.