На пути к вечной детскости Бога

       Эпиграф:

    «Да, мир растет в знании, в технике, в умении, как мы говорим, управлять силами природы;
      и все это будет ни к чему, все это ни на йоту не улучшит жизни на земле, пока каждый из нас
      не приимет в самое сердце того, что один великий поэт (П. Клодель) назвал
      «вечной детскостью Бога»  (Протоиерей Александр Шмеман)


Господь в Евангелии приводит ребёнка в пример взрослым:« Иисус, призвав дитя, поставил его посреди них и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18, 3).

Главными вехами на пути к этому детскому идеалу в мировой литературе стали три книги «Дон Кихот»  (1605,1615),  «Идиот» (1869) и «Маленький Принц» (1943). Герои этих книг  Дон Кихот Ламанчский,  князь Мышкин и  Маленький Принц  таинственно являют нам путь к «вечной детскости Бога», о которой писал Поль Клодель.

Пожилого странствующего рыцаря,  мужчину в расцвете лет  и мальчика,  объединяет то, что они по-детски искренни, чисты, добры и в этой своей доброте являются Светом для других. К тому же они странники в этом мире . Наконец, все трое романтичные натуры и поэты в глубине души. 

Все трое являются самым ярким воплощением детской непосредственности, искренности и  чистоты, без которых нельзя войти в Царство Небесное, и все трое как странники интуитивно находятся на пути туда, может быть даже и не подозревая об этом.

В этих книгах нам открывается детское сердце, спасающее человечество от сомнения,  недоверия и скептицизма, и зовущее его по-рыцарски самоотверженно служить  идеалу добра, как Дон Кихот, носить в своей детской душе Христа как князь Мышкин и дарить своё сердце другим как Маленький Принц.

Этих героев породили три великие эпохи человечества: Ренессанс, золотой век русской литературы и двадцатый век.

Первый из этих героев Дон Кихот. С него начинается этот путь к детскому идеалу. Как истинный ребёнок «он храбрее всех рыцарей на белом свете и несчастнее всех влюбленных...В нем нет и тени злобы» (Набоков). Он доверчив как малое дитя и имеет несокрушимую детскую веру в рыцарские идеалы. Само его решение стать странствующим рыцарем и  осуществление этого замысла похоже на восторженную детскую игру в рыцарей, в которой для ребёнка всё «взаправду», и всё возможно. 

«Мы <странствующие рыцари> — слуги Господа на земле, мы — руки, коими Он творит Свое правосудие», твёрдо уверен идальго. С детской наивностью он видит свою миссию в том, чтобы странствуя мечом и копьём «покровительствовать и помогать несчастным, живущим в этом мире», и «вызволять и выручать обездоленных, отошедших в мир иной», Он твёрдо уверен в том, что «родился в наш железный век, дабы воскресить золотой». И чтобы своими подвигами прославить самую прекрасную в мире даму Дульсинею Тобосскую. Эта благородная цель ведёт его детское сердце за собой. И несмотря набесконечные ошибки во всех его действиях сквозит ребяческое благородство. 

Он свято верит в свои романтичные фантазии.  Он видит в мельницах великанов, как дитя видит в обычной палочке лошадку. «Мало того, сей странствующий рыцарь вполне убежден, что все неправды, все злоупотребления совершают не люди, — а все какие-то волшебники и волшебницы. О высокое, благородное безумие! Из какой глубокой веры в честность человечества ты проистекаешь!» -  добавляет Ф.М. Достоевский. 

А И.С. Тургенев продолжает эту мысль: «…Что выражает собой Дон Кихот? — Веру, прежде всего; веру в нечто вечное, незыблемое, в истину»  Веру в свой прекрасный Идеал: «Дон Кихот» весь проникнут преданностью идеалу, для которого он готов подвергаться всем возможным лишениям, жертвовать жизнью» (И.С. Тургенев).

В силу этого  и сам он становится идеалом. «Ведь дон-Кихот (Сервантеса, прибавим), — это идеал честности, неподкупности и неустрашимости», добавляет Ф.М. Достоевский.

А  в 1876 году, в зените своего творческого гения, создав уже романы «Идиот» и «Бесы», Ф.М. Достоевский пишет о романе «Дон Кихот» в «Дневнике писателя»: «Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения ... Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек, и если б кончилась земля, и спросили там, где-нибудь, людей: “Что вы, поняли ли вашу жизнь на земле и что можете о ней заключить?” — то человек мог бы молча подать Дон Кихота: “Вот мое заключение о жизни и — можете ли вы за него осудить меня?”. Я не утверждаю, что человек был бы прав, сказав это, но...»  Это " "но..." Достоевского потрясает!

Несклькими годами ранее начав работу над романом "Идиот" о «положительно прекрасном человеке", Достоевский пишет в письме своей сестре:

«Недели три назад <...> принялся за другой роман  и стал работать день и ночь. Идея романа — моя старинная и любимая, но до того трудная, что я долго не смел браться за нее, а если взялся теперь, то решительно потому, что был в положении чуть не отчаянном. Главная мысль романа — изобразить положительно прекрасного человека. Труднее этого нет ничего на свете, а особенно теперь. Все писатели, не только наши, но все европейские, кто только не брался за изображение положительно прекрасного, — всегда пасовал. Потому что это задача безмерная. Прекрасное есть идеал, а идеал — ни наш, ни цивилизованной Европы — еще далеко не выработался.

На свете есть одно только положительно прекрасное лицо — Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо. (Все Евангелие Иоанна в этом смысле; он все чудо находит в одном воплощении, в одном появлении прекрасного). Но я слишком далеко зашел. Упомяну только, что из прекрасных лиц в литературе христианской стоит законченнее всего Дон Кихот. Но он прекрасен единственно потому, что в то же время и смешон. Пиквик Диккенса (бесконечно слабейшая мысль, чем Дон Кихот; но все-таки огромная) тоже смешон и тем только и берет. Является сострадание к осмеянному и не знающему себе цены прекрасному — а, стало быть, является симпатия и в читателе. Это возбуждение сострадания и есть тайна юмора. Жан Вальжан, тоже сильная попытка, — но он возбуждает сострадание по ужасному своему несчастью и несправедливости к нему общества. У меня нет ничего подобного, ничего решительно, и потому боюсь страшно, что будет положительная неудача». 

Итак «Из прекрасных лиц в литературе христианской стоит законченнее всего Дон Кихот», - заключает Ф.М. Достоевский, создавший  свой  собственный совершенный идеал прекрасного человека, в лице князя Мышкина, который подхватил знамя, выпавшее из рук  сервантовского героя. Не случайно Достоевский даёт ему имя  Лев, ведь Дон Кихот  это «рыцарь львов».

Поэтическим альтер эго князя Мышкина становится в романе Достоеского пушкинский "бедный рыцарь". «"Рыцарь бедный" — тот же Дон-Кихот, но только серьезный, а не комический. Я сначала не понимала и смеялась, а теперь люблю «рыцаря бедного», а главное, уважаю его подвиги», - признаётся в романе Аглая, явно намекая на князя. В пушкинском стихотворении об этом рыцаре, которое восторженно читает вслух Аглая, князь Мышкин предстаёт этим возвышенным "безумцем":

     «Жил на свете рыцарь бедный,
     Молчаливый и простой,
     С виду сумрачный и бледный,
     Духом смелый и прямой.
     Он имел одно виденье,
     Непостижное уму, —
     И глубоко впечатленье
     В сердце врезалось ему,
     С той поры, сгорев душою,
     Он на женщин не смотрел, —
     Он до гроба ни с одною
     Молвить слова не хотел.
     Он себе на шею четки
     Вместо шарфа навязал,
     И с лица стальной решетки
     Ни пред кем не подымал.
     Полон чистою любовью,
     Верен сладостной мечте,
     A. M. D. своею кровью
     Начертал он на щите.
     И в пустынях Палестины,
     Между тем как по скалам
     Мчались в битву паладины,
     Именуя громко дам,
     Lumen coeli, sancta Rosa!;
     Восклицал он, дик и рьян,
     И как гром его угроза
     Поражала мусульман.
     Возвратясь в свой замок дальний,
     Жил он, строго заключен,
     Всё безмолвный, всё печальный,
     Как безумец умер он.
    
Припоминая потом всю эту минуту, князь долго в чрезвычайном смущении мучился одним неразрешимым для него вопросом: как можно было соединить такое истинное, прекрасное чувство с такою явною и злобною насмешкой? Что была насмешка, в том он не сомневался; он ясно это понял и имел на то причины: во время чтения Аглая позволила себе переменить буквы A. M. D. в буквы Н. Ф. Б. Что тут была не ошибка и не ослышка с его стороны — в том он сомневаться не мог (впоследствии это было доказано)». У Пушкина:

Верен набожной мечте,
Ave, Mater Dei ("Радуйся, Матерь Божия")
кровью написал он на щите.

 Н. Ф. Б.  это инициалы  Настасьи Филипповны Барашковой, которую полюбил князь. 

Князь Мышкин как и Дон Кихот странник в этом мире, но не потому, что он много пушешествует, а потому что после нескольких лет проведённых в швейцарской  больнице он оказывается в этом незнакомом ему мире взрослых, который во многом чужд его по-детски светлой и ранимой душе.

У Льва Мышкина как и у Дон Кихота детское восприятие мира, он тоже часто ведет себя как ребенок, более того он сам сознаёт это и  признается, что с детьми ему общаться намного проще, чем со взрослыми. С ними он чувствует себя счастливым.

С первых  фраз, в которых даётся оценка этого героя,  князь Мышкин характеризуется как взрослый ребёнок. В разговоре с Рогожиным в поезде, который происходит в самом начале романа, мы слышим такую характеристику князя:  «Князь, неизвестно мне, за что я тебя полюбил» И далее  в ходе разговора: «Ну коли так, – воскликнул Рогожин, – совсем ты, князь, выходишь юродивый, и таких, как ты, Бог любит!» В юродивых детскость едва ли не главное свойство после святости. (К слову, Дон Кихот тоже похож на юродивого. Его доспехи это настоящие вериги.)

Далее после первого знакомства с князем  генерал  Епанчин говорит о нём: «Совершенный ребенок и даже такой жалкий, припадки у него какие-то болезненные» «и притом, он почти как ребенок, впрочем, образованный», икогда в разговор уже вмешались дочери генирала Епанчина (Александра, Аделаида, Аглая), следует окончательное образное  заключение: «и вдобавок дитя совершенное, с ним можно еще в жмурки играть».

Откуда в князе эта детскость, покоряющая буквально всех? Дело в том, что в  Швейцарии князь много общался с детьми: «Там… там были всё дети, и я всё время был там с детьми, с одними детьми. Это были дети той деревни, вся ватага, которая в школе училась. Я не то чтоб учил их; о, нет, там для этого был школьный учитель, Жюль Тибо; я, пожалуй, и учил их, но я больше так был с ними, и все мои четыре года так и прошли. Мне ничего другого не надобно было. Я им всё говорил, ничего от них не утаивал. Их отцы и родственники на меня рассердились все, потому что дети наконец без меня обойтись не могли и всё вокруг меня толпились, а школьный учитель даже стал мне, наконец, первым врагом. У меня много стало там врагов и всё из-за детей».

Дальше идет утверждение Мышкина о том, что «Ребенку можно всё говорить, — всё; меня всегда поражала мысль, как плохо знают большие детей, отцы и матери даже своих детей? От детей ничего не надо утаивать, под предлогом, что они маленькие и что им рано знать. Какая грустная и несчастная мысль! И как хорошо сами дети подмечают, что отцы считают их слишком маленькими и ничего не понимающими, тогда как они все понимают. Большие не знают, что ребенок даже в самом трудном деле может дать чрезвычайно важный совет». Более того  даже учителю детей Жюлю Тибо Мышкин сказал, «что мы оба их ничего не научим, а они еще нас научат».
 
Таким отразом  князь учился у детей.  Чему же научили дети князя Мышкина? И почему, по его словам, «через детей душа лечится»?

Из  истории с несчастной девушкой Мари, мы видим, что кроме детской непосредственности, простоты, искренности и чистоты будущий «Князь Христос» научился у детей  безусловной  любви — одному из самых главных свойств Сына Божия. И этой любовью прежде всего лечитя душа каждого взрослого.

О том, что и Господь несмотря ни на что любит каждого из нас как малое детя, князь Мышкин рассказывает Парфёну Рогожину.

«...Возвращаясь в гостиницу, наткнулся на бабу с грудным ребенком. Баба еще молодая, ребенку недель шесть будет. Ребенок ей и улыбнулся, по наблюдению ее, в первый раз от своего рождения. Смотрю, она так набожно-набожно вдруг перекрестилась. «Что ты, говорю, молодка?» (Я ведь тогда всё расспрашивал). «А вот, говорит, точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у бога радость всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится».

После этого князь Мышкин восхищённо комментирует её слова, говоря:

«Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась, то есть всё понятие о Боге как о нашем родном отце и о радости Бога на человека, как отца на свое родное дитя, — главнейшая мысль Христова!»

Итак самое прекрасное в князе Мышкине это его детскость, приближающая его ко Христу и к Отцу Небесному. Она сквозит во всём и в его воспоминаниях и в наблюдениях, и в размышлениях и в ощении с людьми,  и в  чувствах его к Аглае и Настасье Филипповне. 

И в «Дон Кихоте» и в «Идиоте»  детское начало гибнет в неравной схватке с жестоким миром. Идальго на смертном одре отрекается от своего возвышенного «безумия», а князь Мышкин снова заболевает и похоже неизлечимо. Как и его альтер эго пушкинский "рыцарь бедный":

     Всё безмолвный, всё печальный,
     Как безумец умер он.

Необходим был третий герой, который подхватил бы знамя этой спасительной детскости, выпавшее из их рук.

Им стал  Маленький Принц  Антуана де Сент-Экзюпери, который пришёл на землю, чтобы вернуть взрослым их детское сердце. О рыцарском достоинстве маленького героя говорит его маленькая  шпага. О рыцарском достоинстве его автора говорит то, что его предками были рыцари Святого Грааля и то что он был лётчиком,  крылатым рыцарем сражающимся в небесах за свои возвышенные идеалы. «...Через каких нибудь два часа я буду сражаться с чёрными драконами и с горными хребтами, увенными гривами синих молний», - радостно думает этот рыцарь в "Планете людей" перед своим очередным полётом.

Как видно из этих слов, с Дон Кихотом Антуан де Сент-Экзюпери  имел  духовное родство. Поэтому он писал: «Дон Кихот не смешон. Смешны те, кто не понимает, ради чего он сражается». Роман Сервантеса он перечитывал каждые пять лет, открывая для себя что-то нововое.

Знакомство с героями Достоевского также стало для Антуана де Сент-Экзюпери одним из самых ярких литературных переживаний юности: «Я никогда не питал пристрастия к романам и читал их не так уж много. Первыми привлекли меня романы Бальзака, особенно "Отец Горио". В пятнадцать лет я напал на Достоевского, и это было для меня истинным откровением: я сразу почувствовал, что прикоснулся к чему-то огромному, и бросился читать всё, что он написал, книгу за книгой, как до того читал Бальзака» («Можно верить в людей… Дневники. Письма»).

О чём же рассказывает эта таинственная сказка, написанная летающим рыцарем двадцатого века? У этого произведения есть много толкований. Мне ближе всего следующее. Лётчик, потерпевший аварию в пустыне, это человечество с небес  свой первозданной чистоты павшее на землю. А Маленький Принц, которого он встречает в этой пустыни взрослого эгоизма и прагматизма, это его детское сердце, которое помогает ему снова вернуться на небеса. Наше внутренне дитя в отличие он нас осталось на небесах, где без нас ему было очень грустно. И вот  волей судеб  оно спустилось к нам на землю, чтобы помочь нам.

Этому детскому сердцу чуждо пьянство, честолюбие, сухая учёность, практичная деловитость, жажда власти, которые оно встречает на пустынных астероидах взрослых сердец.  Оно сосредоточено на поиске искренней любви и дружбы.

С Дон Кихотом Маленького Принца роднит его детская непосредственность, рыцарская верность своим идеалам, способность видеть Невидимое. Как и странствующего рыцаря "взрослые" считают его  «непрактичным».

С "рыцарем бедным", под которым с "Идиоте" подразумевается князь Мышкин, Маленького Принца сближает его вернось до самой смерти своей Розе.

     И в пустынях Палестины,
     Между тем как по скалам
     Мчались в битву паладины,
     Именуя громко дам,
    "Lumen coeli, sancta Rosa!"
    ("Свет небес, святая роза!")  - восклицает "рыцарь бедный" устремляясь в бой.

А Маленький Принц говорит "пустым" розам о своей любви к возлюбленной Розе и о готовности за неё умереть:

«Вы красивые, но пустые <...> Ради вас не захочется умереть. Конечно, случайный прохожий, поглядев на мою розу, скажет, что она точно такая же, как вы. Но мне она одна дороже всех вас. Ведь это её, а не вас, я поливал каждый день. Её, а не вас накрывал стеклянным колпаком. Её загораживал ширмой, оберегая от ветра. <...> Я слушал, как она жаловалась и как хвастала, я прислушивался к ней, даже когда она умолкала. Она — моя».
 

Детское сердце нуждается  в истинной мудрости, и эту мудрость открывает ему Лис:

    «Самого главного глазами не увидишь». «Зорко одно лишь сердце».

Самое главное, что оно должно увидеть в своей детской простоте и чистоте это то, что «Бог есть любовь». Именно увидеть сердцем, а не познать умом.

Почему детское сердце – Принц? Потому что Принц наследует Царство, и это Царство - Небесное.

Пятьсот миллионов бубенцов детского смеха в небесах, которые Маленький Принц  дарит лётчику, это возвращение человечества к первоначальной чистоте и радости, к той самой «вечной детскости Бога», о которой и писал протоирей Александр  Шмеман:

«У французского поэта Поля Клоделя есть замечательные слова, после долгих лет неверия он говорит: "и я понял вечную детскость Бога". Это всецелое доверие, абсолютная простота и чистота, доступны нам, людям, только в детстве, все это и есть вечная сущность Бога, Который являет нам Себя в образе Младенца. Если тронут наше сердце, если почувствовали мы хоть в самой малой степени Божественное смирение этого Ребёнка, то никогда, то никогда уже не вернёмся к серой и безрадостной взрослости. "Отроча младо, Предвечный Бог..." Детство Бога, Бог как дар, лучезарный и радостный дар вечного детства - вот сущность праздника Рождества, вот источник его радости и его силы в нашей жизни.» (Прот. А. Шмеман).

Не случайно  свою сказку о Маленьком Принце Экзюпери написал к Рождеству в разгар Второй мировой войны. Причём из всех рождественских сказок это самая известная. Почему же тогда в ней не говорится о Боге? Эта сказка написана для тех кто учится или уже научился по-детски видеть сердцем недоступное обычному зрению и понимать то, о чём умолчали. В нём говорится о чистом детском сердце. Этого достаточно, потому что «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». И в этом видении чистым  детским сердцем Бога такая радость и такое счастье, которые может передать только детский восторженный смех.

Такого чистого смеха как в этой сказке  нет даже в раю «Божественной комедии», где его так не хватает, нет его и в Библии.  Маленький герой Экзюпери с детской щедростью подарил его им. Он рассыпал детский смех на небесах, как маленький ученик Творца, раскинувшего звёздный купол. В этом смехе звучит детская радость  Человечества, познавшего «вечную детскость Бога».

Так мысль Ф.М. Достоевского  о том, что красота спасёт мир, прозвучавшая  в романе "Идиот",  нашла своё продолжение в сказке о Маленьком Принце. Эта красота не доступна  для взрослой суеты, честолюбия, фальши и неискренности. Она открывается только тем, кто подружился со своим детским сердцем как  лётчик с Маленьким Принцем, который наследует Царство Небесное.

Поэтому слова Господа «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» кроме своего прямого смысла имеют переносный,  касающийся нашей души: не старайтесь быть взрослыми в общении со Мною, не препятствуйте своим внутренним детям приходить ко Мне.

Поэтому Святой Исаак Сирский пишет, что "мы должны... произносить молитву к Господу в детской простоте, как лепечущие дети", по-детски радуясь этому общению и благодаря Господа.

Мне кажется об этом говорят и таинственные слова апокрифического Евангелия от Фомы «Иисус сказал: "Старый человек в его дни не замедлит спросить малого ребёнка семи дней о месте жизни, и он будет жить. Ибо много первых будут последними, и они станут одним"».


И пророк Исайя, которого называют ветхозаветным евангелистом, так благовествует о Царстве Божием: «Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их».  А преподобный Ефрем Сирский поясняет «Пастырь, по простоте подобный младенцу, будет их руководителем».

Интересно, как высоко оценил это место юный герой Марка Твена во время проповеди его преподобия мистера Спрэга в книге "Приключения Тома Сойера":

«Проповедник нарисовал величественную и трогательную картину того, как наступит Царство Божие на земле и соберутся все народы, населяющие землю, и лев возляжет рядом с ягненком, а младенец поведет их. Но вся возвышенная мораль и поучительность этого величественного зрелища пропали для Тома даром: он думал только о том, какая это будет выигрышная роль для главного действующего лица, да еще на глазах у всех народов; и ему самому захотелось быть этим младенцем, конечно, при условии, что лев будет ручной». (Эту цитату я поместил на тот случай, если моя затянувшаяся статья кому-то показалась скучной.)

Не удивительно ли, как согласно, объясняя друг друга, говорят о спасительной детскости пророк (Исайя), Святое Евангелие, богословие (прот. Александр Шмеман), церковное песнопение, святоотеческая литература (свт. Исаак и Ефрем Сирский), апокрифическое Евангелие и художественная литература.

Радость Господа о мланцах, познавших истину, слышится в Его словах, обращённых к Отцу Небесному: «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам» (Мф. 11:25). Что может быть прекраснее этой радости!
 

                Примечания

Выражение «вечная детскость Бога» встречается в  автобиографическом эссе Поля Клоделя «Моё обращение» (Ma conversion) (1913). В этом тексте Поль Клодель вспоминает свое религиозное обращение во время рождественской вечерни в соборе Парижской Богоматери 25 декабря 1886 года: «Я вдруг испытал пронзительное чувство невинности, вечной детскости Бога, невыразимое откровение».





Черновые материалы:

Мышкина следует воспринимать не как «простака», а как русского Дон Кихота — человека, чья нравственная красота раскрывается через кажущуюся нелепость.

О том, что Господь несмотря ни на что любит каждого из нас как  как малое детя, Князь Мышкин рассказывает во время своей беседы в доме Епанчиных.
   
 Гуляя по городу, он увидел молодую мать, которая перекрестилась после того, как её младенец впервые улыбнулся. Мышкин спросил, почему она перекрестилась, и тогда женщина ответила:

«А вот, говорит, точно так, как бывает материна радость, когда она первую от своего младенца улыбку заприметит, такая же точно бывает и у Бога радость, всякий раз, когда он с неба завидит, что грешник пред ним от всего своего сердца на молитву становится». От всего своего сердца умеет молится только ребёнок.

После этого князь Мышкин восхищённо комментирует её слова, говоря:

«Это мне баба сказала, почти этими же словами, и такую глубокую, такую тонкую и истинно религиозную мысль, такую мысль, в которой вся сущность христианства разом выразилась… — главнейшая мысль Христова!»