Почему Андрей Первозванный понимал Словен

Пролог

Дом Васнёва  в Луганске

 "В пожаре, поглотившем первое в Луганске четырёхэтажное здание, сгорела и библиотека. И сегодня на руинах дома всё ещё можно найти книги и "рукописи, которые не горят": обнаруженные "манускрипты" нередко передаются антиквару в трактире на роге Оборонной и Советской. Бережно восстановленные свидетельства, составили настоящий роман, в котором, как в бортовом журнале древних мореплавателей переплетены сведения и о реальности и о том, что происходило и происходит в Святых горах на самом деле.

Счастливчики всё еще могут обрести послание из глубин веков частями - у упомянутого антиквара (в качестве сувенира-оберега), если осознали, что оказались не случайно в Луганске, которому суждено быть Святоградом... Да, да. Быть, а не стать).

Известны даже несколько случаев, когда  подобный оберег вручили  кулуарно в библиотеке имени Горького и  некоторым иностранным гостям.

Да. Дом Васнёва горел дважды. Но как и Фениксу, ему предстоит возродиться в очередной раз. На этот раз, по не официальным данным, в качестве "трактира" для странствующих "тоннелями времени". К слову, жители города с давних времён передают из уст в уста предания о неких тоннелях между достаточно удалёнными друг от друга объектами. Так что Дом Васнёва может превратиться в "вокзал у скоростного тоннеля". Тоннеля в будущее. А в безбожное атеистическое прошлое, залитое кровью, все пути сожжены недавним пожаром... http://proza.ru/2018/08/08/787

Что для тебя Святая Русь, её история, тайны и традиции? Что для тебя вехи, оставленные предшественниками для странствующих во времени? Что для тебя Беловежская пуща Белоруси и Белая Вежа(Сар Кел на Дону)?
Бродил на днях по развалинам Дома Васнёва: вот уж ящик пандоры (не знаешь, что оттуда явится из приоткрытой дверцы).

Разрушенных зданий в Святограде Луганском несколько десятков: дома с выбитыми глазами и изуродованными, наскоро залатанными лицами еще не смыли копоть недавнего пожарища. Их конечно же восстановят и забудут, как о статистике. Другое дело - Дом Васнёва. Он выгорел изнутри, продувается со всех сторон сквозь глазницы окон, окропляется небесными слезами, проникающими через проломы крыши и не догоревших перекрытий этажей. Но он - всё еще Дом Васнёва и им останется: со своей мистической историей, которая началась, говорят, с найденного Васнёвым клада и неожиданно сейчас, теперь продолжилась, благодаря находке, не тронутой пламенем.

Центр образования, ВЧК, НКВД, Гестапо, КГБ - всё это эпитеты Дома Васнёва, построенного луганчанином в прошлом тысячелетии специально для женского училища в городе, укрывавшем в глубине своих недр некую тайну Мира. Её пытались постичь мистики Германии, отправляя тайные экспедиции на поиски артефактов в Донбасс, в прямом смысле, в его глубинах. Не нашли.

Цветущий папоротник, говорят, указывает на клад. Не верил, пока не решил присмотреться к диковинному растению на развалинах. Возможно это был и не папоротник. Но при приближении к нему, тянувшему ко мне свои листья, часть стены, дважды горевшего дома, громогласно обрушилась, и в рассеивающемся облаке пыли зазиял лаз или дымоход. Нет, цветок не пострадал: позже я его перенёс и пересадил в укромном месте, где и солнца и почвы и влаги в достатке.

Я и раньше слышал от старожилов, что в 7-й поликлинике (последние годы именно она курировала здание, волей свыше, искупая судьбу осквернённого Дома) есть подземелье, соединяющее его со многими частями города. Собственную схему луганских подземелий, на основании рассказов местных жителей и собственных исследований, при жизни успел составить школьный учитель Вениамин Карпенко. Он пришел к выводу, что подземные ходы пронизывают сверху донизу всю меловую гору, на которой разместился Каменнобродский район. Верхние галереи протянулись с востока до западной окраины жилого массива, где находится старое кладбище и летное поле бывшего аэродрома. Ближе к подножью горы, параллельно верхним расположены нижние галереи. Расстояние между ними приблизительно 800-900 метров. Их соединяют подземелья, начинающиеся в верхней части горы и, возможно, имеющие выходы у реки Лугань.

О подземном тоннеле свидетельствовали и строители соседней с домом Васнёва 9-ти этажки, при закладке фундамента которого, еще в советское время, был обнаружен подземный ход. По мнению Вениамина Карпенко, подземные ходы могли вырубить местные жители во времена татаро-монгольских нашествий в качестве убежища или крепости. Быть может это - неизвестный древний подземный монастырь. К примеру, подобные меловые пещеры, где местное население пряталось от набегов, есть в районе Новопскова. А пещерный монастырь есть в районе Сватово.

Рукописи реально не горят. Их ли искали на Луганщине эсэсовцы? Не знаю. Да и не до конца еще осознаю, что мне попало в руки: обгоревшие страницы свитков на бумаге, потемневшей от огня и времени... Некоторые слова видны отчётливо. Благодаря интернету, можно попробовать распутать клубок таинственных образов, смыслов и слов, о которых уже приходилось слышать в связи с тайнами Святогорья.

Иисус завещал быть, как дети. Вот и я не сдержался, чтобы из любопытства не разобраться в написанном в свитке, опалённом временем.

Скит. Это одно из часто употребимых слов в свитке. Сегодня оно считается устаревшим и практически не употребляется, значение его размыто. То ли от него происходит слово СКИФ, то ли наоборот. Благо, инет под рукой. Интересно, что об этом говорит всезнающий GOOGL?

По Ожегову,
скит - Небольшой отдельный, чаще старообрядческий, монастырь в глухой местности. Скит Небольшой поселок монахов-отшельников в отдалении от монастыря; жилище монаха-отшельника.

Значение слова Скит по словарю нашего земляка, составителя толкового словаря живого русского языка Даля:
Скит - скиток, пустынь, общая обитель отшельников, братское, уединенное сожительство в глуши, с отдельными кельями. Раскольничьи монастыри зовутся скитами; строились втихомолку, исподволь, и состоят из хороших, отдельных изб, о многих покоях ...

Перечитал несколько раз. Удивился? Нет, это далеко от удивления. Озарение - вот что, хоть как-то, отражает моё состояние от возникших в голове образов: скиты - скифы, пустынь - Дикое поле, монахи отшельники - черноризцы меланхлены, Святогорский монастырь -
Каменнобродский скит - исток Святограда Луганского.

Нужно переспать с этой мыслью. Утро вечера мудренее. Очевидно, Луганск появился, не в 1795 году, как завод. А, значительно раньше, как тайный скит Святогорского монастыря в Святых горах." Проснусь, погуглю значения других слов многочисленных страниц обгоревшей истории Святой Руси.
(декабрь 2015)


Введение

Запись 27. День, когда земля встала на дыбы
Я не знал, что это будет здесь. Я думал, Скифия — это бесконечная степь, плоская, как стол, и такая же пустая. Я ошибался.

Мы плыли по Непру уже третий день. Наша камара — небольшая, лёгкая, узкая лодка, крытая сверху деревянным каркасом, обтянутым промасленной кожей — шла ровно. Берега были низкими, болотистыми, поросшими камышом и тальником. Где-то там, за горизонтом, осталась Меотида — матерь-озеро, кормилица, которая, как говорят греки, хранит память о древнем расселении народов. Я сидел на корме, смотрел на воду и думал о Тивериаде. О доме. О том, как я, рыбарь из Вифсаиды, оказался здесь, на краю земли.

А потом я увидел это.

Сначала мне казалось, что это клубы облаков. Но облака не бывают такими плотными, такими меловыми. Потом я подумал, что это стена — высокая, белая, уходящая в небо. Но стена не может быть живой. А это было живым.

Это был берег. **Левый берег**. Он не просто поднимался — он **вздымался** над равниной, как гигантская волна, пытавшаяся убежать от нас и застывшая. Чем-то она напоминала зубы в ухмылке. «Гребень волны» касался неба на высоте, наверно, в двести локтей.

Я встал. Я не мог отвести глаз. Я подошёл к борту и вцепился в него. Рулевой, старый грек, который вёл нас от самого Синопа, усмехнулся:

«Это — ворота Скифии, апостоле. И **киевы горы**, разделяющие миры. Дальше начинается земля Царских скифов. Нас встретят».

Я не ответил. Я смотрел на берег и чувствовал, как в груди разливается странное тепло. Как будто я уже был здесь. Как будто я знал это место раньше, чем увидел. Как будто Ойкумена была исторической родиной не только грекам.

Когда мы подровнялись с «гребнем волны», оказалось, что единое русло, текущее среди вековых дубрав, разделялось. Справа, среди ветвей деревьев, нависших над водой, очевидной стала добротная пристань. Бревенчатый настил уходил вглубь дубравы, теряясь среди деревьев — там, за поворотом, угадывалось укреплённое селение. У причала стояли две такие же камары, как наша, и одно более крупное грузовое судно. На пристани не было видно людей, только несколько лодок, привязанных к сваям. Тихо. Слишком тихо.

«Причаливаем к причалу», — сказал проводник.

**А слева — к подножию той самой меловой стены, что вздымалась к небу, никакой пристани, только крутой, осыпающийся склон, поросший колючим терном!**

Я смотрел на причал. На лодки, ждущие груза. На тишину, которая была слишком нарочитой. И я понял: за мной наблюдают. Из-за деревьев, с вершины, из кустов — незримые, но явные. Они ждали. Они хотели увидеть, что я выберу: пристань — торжище, место торга, или подножие горы — место, где земля встречается с небом.

Я выбрал гору.

«Причаливай на левый берег», — сказал я. — «Мы поднимемся на вершину».

Рулевой покачал головой, но подчинился. Гребцы, уставшие на вёслах, остались в лодке. Я ступил на сырую, ещё не просохшую после разлива землю — паводок только начал спадать, и прибрежные луга были покрыты тонким слоем ила.

Передо мной поднималась стена. Крутая, почти отвесная. Никакой тропы. Только осыпающийся грунт, смешанный с прошлогодними листьями.

Я снял сандалии. Босиком легче. И начал подъём.

Грун ехал под ногами. Ноги скользили, я падал на колени, снова вставал. Терн цеплялся за одежду, оставляя на ней клочья, царапал руки до крови. Я хватался за корни, за кусты, за всё, что могло удержать. Тропы не было. Я прокладывал её сам.

Я думал о Христе. О том, как Он поднимался на гору — и там говорил с народом. Нагорная проповедь. «Блаженны нищие духом…» Я карабкался к Нему. Или Он вёл меня? Я не знал. Знал лишь, что должен **быть** на вершине.

И выбрался.

Ветер ударил в лицо — сухой, колючий, пахнущий пылью и сухой травой. Я стоял у кручи и смотрел вдаль. С высоты ста сорока локтей над рекой открывалась бескрайняя степь: бурая, ещё не проснувшаяся после зимы, кое-где тронутая жёлтыми пятнами первых цветов. Ближе к реке - заливные луга. Сама же река внизу почти не была видна — берега, поросшие деревьями, скрывали её от глаз.

А рядом, на вершине, стоял **засохший дуб**. Старый, корявый, но с прочными ветвями. Он был мёртв, но всё ещё стоял.

Я подошёл к нему. Потрогал кору — сухую, шершавую, тёплую от солнца. И вдруг понял.

Это — знак. Мёртвое дерево, которое ещё стоит. Как моя старая жизнь, которая во Христе перестала думать о смерти, т.к. впереди только жизнь. И благовествование . И благовествовать может даже сухое дерево во Христе. Пока Его держится.

Я начал обламывать сухие, мёртвые ветки. Оставляя только те, что образовывали крест. Сухие сучья ломались с треском. Пыль в лицо. Пот застил глаза. Руки обламывали и обламывали. Ветки царапали ладони, но я продолжал.

И дуб преобразился в крест . И я стоял перед ним. Обессиленный в поте лица. С запёкшейся до бурого цвета пылью на руках.

Запись 28. Меч, который стал крестом

И в этот момент я почувствовал. Чей-то взгляд.

Я обернулся.

Прямо за моей спиной стояли вооружённые скифы. Их было много. Они возникли из ниоткуда — из-за камней, из сухой травы, из самой земли. В руках у них были мечи.

Впереди — волхв. Старый, с белой бородой, в длинном белом одеянии. Он смотрел на меня без страха и без злобы. Он ждал.

Я не знал их языка. Они не знали моего. Между нами была только тишина, ветер и тяжесть стали.

Волхв поднял руку. Из толпы вышел воин — молодой, широкоплечий, с мечом, который он держал перед собой, как продолжение тела. Его глаза не выражали ненависти. Только вопрос.

Он шагнул ко мне. Замахнулся и. Меч по дуге обрушился на меня. Бил так, чтобы я не мог уклониться, чтобы я закрылся рукой, защищаясь и пал ниц в попытке спастись от скифского акинака.

В этот миг я стоял перед ним. Без оружия. Без страха. И лишь Бог со мной. и Его молниеносно вспыхнувшие слова: «Кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую». Они были не для того, чтобы я дал себя убить. Учитель сказал это, чтобы я не брал чужого зла. И не отвечал злом на зло. И защищал жизнь — свою и того, кто напротив — не искушал его убить меня, показав тщетность такого намерения.

В тот же миг я сделал шаг. Не от меча — к Мечу. Шагнул в сторону, влево, разворачиваясь. Меч прошёл мимо, рассекая воздух там, где я только что стоял. Пропустив мимо себя его удар, как чужое, как то, что не имеет ко мне отношения, и оставаясь рядом с ним, действовал по-божески — чтобы он не погубил свою душу, убив меня.

Второй удар — с левой стороны. Я снова ушёл с линии атаки, мягко скользнув по дуге. Меч просвистел мимо, не задев даже одежды. Я сделал это так, как будто знал его движение раньше, чем он сам. Потому что я зналё Того, Кто дал мне эту лёгкость.

Третий удар — уже быстрее, острее, с явным раздражением. Он хотел, чтобы я ответил, чтобы я вступил в противоборство. Но я не принимал его зла. Я пропускал его мимо себя. Как чужое. Как то, что не имеет ко мне отношения.

Я видел, как его дыхание становится тяжелее. Как на лбу выступает пот. Как рука, сжимающая меч, начинает уставать. Он метался, пытаясь достать меня, а я просто был рядом — неуловимый, спокойный, как вода, которая огибает камень. И в каждом моём движении было не моё умение, а Его присутствие. Он не давал мне быть раненым. Он не давал мне брать чужое. Он не давал мне искушать воина на убийство. Он показывал ему, через меня, что зло — бесперспективно.

Он занёс меч для решающего удара — прямо, сверху, в лоб. Я стоял перед ним. Без оружия. Без страха. Смотрел прямо в его глаза. И в этот момент я сказал про себя: «Господи, я — Твой. Делай через меня».

Он ударил. Но удар уже не был точным. Усталость, злость, отчаяние — всё это смешалось в одном движении. Меч, не встретив сопротивления, пошёл по инерции вниз, глубоко вонзившись в землю, у самого подножия дуба, из которого я сделал крест. Рукоять вздрогнула, и воин замер, глядя на своё оружие, которое ушло в землю, как корень.

Он не мог поднять его. Он был обессилен. Но не мною — пустотой, которую я ему подставил. Он бился с Богом, а не со мной. И Бог показал ему: Меня нельзя победить. Меня нельзя даже достать. Потому что Я — там, где ты Меня не ищешь. Потому что Я — там, где ты не можешь Меня ударить.

Тишина. Только ветер в сухой траве.

Волхв медленно подошёл к воину. Положил руку на его плечо. Воин отошёл, не поднимая меча. И тогда волхв посмотрел на меня. Долго. Очень долго. Не на тело — в сердце. Он смотрел так, как смотрят на того, в ком видят не человека. Он видел присутствие. Он видел Отца, Который был со мной.

Он сделал шаг ко мне. Остановился. И коснулся рукой своей груди.

**«Купала»,** — сказал он. Имя прозвучало как древний корень, как слово, которое было здесь до всякого языка, до всякого имени.

Я понял. Он отдал мне своё имя. Как знак. Как доверие. Как начало диалога, который не нуждается в словах.

Я коснулся своей груди в ответ.

**«Андрей»,** — сказал я.

И мы стояли друг против друга. Два имени. Два мира. Один Бог.

Купала смотрел на меня долго. В его глазах была не просто мудрость — в них была память. Память о том, что он ждал этого мгновения всю жизнь. Как Симеон Богоприемец ждал рождения Христа в Иерусалимском храме, так Купала ждал вести о воскресении. Он поклонился младенцу у Его колыбели, когда Бог явился в мир. И теперь, спустя тридцать с лишним лет, он стоял перед тем, кто пришёл возвестить, что мир уже не тот. Что смерть побеждена. Что жизнь продолжилась.

Он ждал не просто вестника. Он ждал того, кто скажет: «Он воскрес».

И вот я стоял перед ним, и в моих глазах он видел не меня — он видел Того, Кто послал меня.

Он пристально посмотрел на меня и произнёс имя, которое было тайной для его народа тысячи лет:

**«Иисус»?**

Это был вопрос. Но вопрос, на который он уже знал ответ. Он ждал подтверждения.

Я не знал, как ответить. Слова на разных языках не могли передать то, что требовалось. Но вдруг я увидел.

У самого корня засохшего дуба, из которого я сделал крест, пробивался **живой побег**. Тонкий, зелёный, упругий. Он прорвался сквозь сухую кору, сквозь мёртвую древесину, сквозь время.

Я подошёл к дубу. Опустился на колени. Одной рукой я взял сухую ветку, которую сломал, — мёртвую, хрупкую, безжизненную. А другой рукой я коснулся зелёного побега. Живого. Тёплого от солнца. Дрожащего на ветру.

Я поднял глаза на Купалу. И, глядя ему прямо в душу, я сказал то, что не нуждалось в переводе:

**«Иисус».**

И в этом слове было всё. Не просто имя. А знак. Знак того, что мёртвое оживает. Что сухая ветка становится побегом. Что смерть — не конец. Что Он воскрес.

Купала смотрел на побег. Потом на меня. Потом на небо.

И на его лице, впервые за долгие годы, появилась улыбка. Не победы. Не власти. А узнавания. Того узнавания, которое приходит, когда ты ждал всю жизнь — и дождался.

Он стоял передо мной, как Симеон, который держал на руках Младенца и говорил: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко». Купала видел не меня — он видел Того, Кто воскрес.

И он произнёс слово на своём языке. Я не понял его. Но понял смысл.

**«Я дождался».**

**1 мая 36 года. День Пасхи. День, когда волхв Купала, царь скифов, поклонившийся Христу у Его колыбели, дождался вести о Его воскресении. И принял её через зелёный побег, пробившийся сквозь мёртвую видимость. До этого дня христианская Пасха не отмечалась. Первохристиане в иудейскую Пасху отмечали Господен День. Было ло ли 1 мая 36 года первой христианской Пасхой?