Линия отреза

Две пары ног стояли на мостовой. Девушка в длинном белом платье с цветочками стояла боком к соседнему силуэту, глядя на него. От нее тонко пахло персидской сиренью. Неловко стоял мужчина в шинели с отсутствующей пуговицей, облизывая сухие губы, что-то говоря девушке медленно и оживлённо. Та же отвечала уверенно, быстрее, держа крепко двумя руками сумочку, и в секунды молчания бегло смотрела на свои карманные часы, наблюдая, как скачет секундная стрелка, и ощущала, когда вздрагивала минута. Никогда он не слышал, что говорит она, улавливая лишь запах персидской сирени. В очередной раз облизав сухую губу, мужчина нерешительно смотрел куда-то дальше, чем стояла девушка.
— Мне уже давно пора...
— Катерина, постойте же, я хотел, я же...
— Мне правда уже пора, — торопливо сказала она.
Перехватив его бледноватую, мягко-шероховатую ладонь и нежно погладив ее, она поспешно побежала вдоль матовых фонарей, держа на запястье гобеленовую сумочку, украшенную цветным бисером с рельефными «поцелуйчиками». Парень, не сумев вовремя опомниться, заметил, как плавно она терялась из виду сквозь ночные фонари с желтоватым плафоном. Долго он ещё смотрел в мелькающую белую точку, где терялись худые бегущие ножки, и таял приятный запах персидской сирени. Он постоял так немного, держа руку в кармане.
Чмокнув разок губами, он развернулся к железной двери подъезда. Заходя в сырое помещение с земельными нотками и запахом, будто от городской канализации, где сыпалась на пол трухой штукатурка, он прошёл по бетонным ступенькам, слыша тягостное повторное звучание своих шагов от пустых стен. Дойдя до нужного этажа, он легко потянул липкую ручку двери. Но та лишь безвольно поддавалась в ладони, и пришлось снова, уже с усилием, тянуть алюминиевую «голову» от входа к земле. Холодная дверь с тоскливым треском открылась, и когда он заходил через порог, она ещё напоминала о себе, как натянутая, соскочившая струна. Стоя на влажной, оранжевой с чёрными пятнами тряпке, он снял свою обувь, наступая носком на задник. Левый носок тут же промок, а на правом ботинке осталась грязная полоса. Кинув обувь на палас с торчащими нитками, пропустив покачивающийся проходной шкаф, он повернулся в сторону коридора. Ещё один, длинный, лежал дальше. Из-за какой-то полуоткрытой двери пришлось ему пройти боком под скрип половиц, вторящих его шагам. Там же по пути, закинув монетку в 10 пфеннигов в громоздкий металлический ящик, он снова с усилием провернул ручку. Мало что он видел в темноте, где ни в одной комнате не горел свет. Наконец, перейдя через весь узкий коридор и миновав четыре одинаковых двери, он открыл свою. Разница между ними была лишь в степени износа: где-то ручка держалась на одном болте, на другой выцвел рисунок, а третья просто надсадно скрипела, как и все остальные. Заходя в комнату, он заметил два небольших отверстия в стене, в которых сажа и копоть обволакивали стекла, превращавшиеся в серые непрозрачные щиты. Подойдя к светильнику и провернув маленький рычажок, он услышал лёгкое шипение. Виктор Н. в практически полной темноте заранее зажег свечу и поднес её к прогоревшему сероватому мешочку из ткани, и уже с мерцающим светом он упал на кровать. Кроватью называлось сооружение из двух чёрных уличных диванов, где у одного неаккуратно лежали куски лейкопластыря. Комната его была полупустой, хоть и большой. Хозяйские вазы, стоящие на подоконнике, на которых были изображены, похоже, поющие ангелы (рисунок был неразборчив), с паутиной внутри стояли здесь ещё тогда, когда Виктор Н. заехал в эту комнатку. Нежно поглаживал он себя по сухой, оборотной стороне ладони, стараясь удержать горячий отблеск на мягкой коже руки. Свет в очередной раз мерцал, яркой вспышкой ударяя в сетчатку. Глухо послышалось твёрдое касание косточек пальцев о дубовую дверь.
— Виктор, выходите, ужин давно ждёт!
Ударил в уши низкий, потухший голос сквозь стены, а вибрация от стука проходила по всей комнате.
— Иду, — со вздохом произнёс Виктор Н. человеку за дверью.
Поспешно встал он, слегка качаясь, шагая почти не отрывая ног в тесных носках, издавая ими «ширх-ширх», будто по голой земле. Запах въевшейся в углы и потолок канализации перекрывал аромат кипячёного бульона.
— Который раз уже, Виктор! Нельзя ли побыстрее?
— В самом деле, мы все ждём...
— Прошу прощения, — перебил он Юлию в серой кофте с чёрным каре.
Федор Ильич со спазмом в голосе отодвинул стул. Он был в рубашке без рукавов, поглаживал клочки волос на голове, где посередине виднелась лысина со светло-красными пятнами и редкими волосинками.
— Вы тут не один живёте, — ровно произнёс Татищев, сидящий неподалёку, с колючими усами. На нём была та же белая рубашка, поверх которой он носил чёрный жилет с торчащими нитками, скрывающими неотстиранные пятна.
Отодвинув себе со скрежетом стул, Виктор молча сел.
— Как ваша жена там? — спросила Юлия
— Уж точно не замечательно, вы же понимаете, — ответил тот ей с кошачьими усиками, прихлёбывая суп и глядя, как спокойно плавают овощи в тарелке.
— Ну, ничего...
— Одна-одинёшенька там. Одна-одинёшенька среди этих узурпаторов! — не дал Татищев закончить речь Юлие. Он подхватил ложкой крупно нарезанный картофель и с всплеском бросил его обратно в воду, заставляя суп разлетаться брызгами.
— Да уж... Благо, не бедствуем здесь, и на том спасибо! Нам и здесь уютно.
— Какой там. Украли всё наше состояние, украли «на благое» красные крестьяне!
— Не стоит так...
— Деньги бы вы всё равно потеряли, — произнёс в ответ Виктор Н. в пальто с потёртым воротником и манжетами
— Да что вы понимаете! — махнул вновь рукой Татищев.
— Что вы как ребёнок, ей-богу, Филипп! — ударил Фёдор Ильич кулаком так, что вода подпрыгнула в кружках, рассыпалась каплями.
— Тише, тише,  — немного визгливым голосом сказала Юлия, стараясь успокоить мужчин.
Виктор Н. смотрел на треснувшие половицы, сквозь которые сочилась сырость улицы. Вялая морковь была на вкус как желе. Встав, стремительно кинул он свою тарелку в стерильно-белую раковину. Большая тень накрывала голую кухню. На деревянном столе с побитыми уголками стояли вилки, ложки, в углу лежал бумажный кулёк с картошкой с «зелёными глазками», посередине — доска и тупой нож. Слышны были шаги Виктора по холодному кафелю кухни и свинцовый шаг по длинному коридору. На кухне послышался звук захлопнувшейся вдали двери. Прошлась влажная тряпка по столу, собирая и впитывая крошки и мутные, багровые пятна чая. Одна крошка забилась в пустое пространство скатерти.
Неумолимо бежала стрелка часов. Прогремели тарелки в сухих руках с каменными пальцами. Упала посуда в раковину, образовывая горку. Отломилось стёклышко от бледной, в царапинах, тарелки. Виктор зашел в свою комнату, и остановился у единственного журнального столика, пыль с трассы поднялась ещё с утра, когда жильцы ещё спали. Она опускалась только тогда, когда до рассвета оставалось четыре часа — в моменты, когда Виктор, лёжа на кровати, считал часы и смотрел на отклеившийся пожелтевший лейкопластырь в дальнем её уголке. Лёжа на кровати, Виктор рассматривал голую стену, высматривая рисунок цветов. Переведя взгляд на окно, он сразу заметил небольшой магазинчик. Внутри, за потрескавшимися окнами, виднелись продукты; чёрствый хлеб постоянно лежал там рядом с мягкими помидорами. В этом же здании находилось мелкое бюро путешествий, чьи журналы так часто бросались в глаза Виктору. Бумага размером с ладонь, на которой располагается та самая линия, которую потом с лёгкостью отрезаешь.
Он больше не мог держать глаза открытыми, и магазинчик начал расплываться: «K» встала на место «n», «i» потерялась, а остальные было не разобрать. Вмиг потемнело. За стеной томно шмыгал носом Татищев, Ильич громко откашливался, Юлия проверяла отчёты. Он почувствовал присутствие июльского солнца, когда на застеленной одеялом веранде раздались резкие звуки удара жестяной голубой машинки о твёрдую грудь грозного целлулоидного генерала. Ещё один удар небольшой синеватой машинки о ручки солдатика — и вот уже оголённое отверстие под углом с острыми краями, а правая рука его игрушки лежит на мягком одеяле. Брызги. Уже тёплая вода окружает его живот, в котором будто целая дыня. Во рту он почувствовал вкус металлической кухонной ложки, которой по обыкновению его мать кормила его жирным наваристым супом. Из носа потекло малиновое варенье, и вот он уже лежит на кровати, ожидая, когда служанка разрешит снова плавать в речке. Виктор, очутившись на своей кровати, услышал глубокий скрип половиц в коридоре, которые вели прямо к входной двери. Сильнее зажмурив глаза, Виктор ещё удобнее устроился в постели, но звуки так и не давали снова заснуть. Вздохнув, он медленно встал с кровати, направившись в коридор. Когда он открыл дверь со скрипом, который послышался как будто во всем доме, его взгляд встретился с Фёдором Ильичом, уже надевавшим ботинки.
— Кажется, я вас разбудил, — не обернувшись, ровным тоном сказал Фёдор.
— Куда вы, извольте спросить? — ответил ему Виктор, смотря на ковёр.
— Куда-куда, на работу. Охранником в ночную смену устроился.
— О как. Давно ли?
— Да не то чтобы. Деньги на жизнь мне с неба не упадут.
— Ясно.
— Вы чего же стоите тут? Небось меня проводить решили? — с некоторой добродушностью сказал Ильич, немного повернув голову.
— С чего бы.
— А зачем тогда? — снова с той же монотонностью спросил он, накидывая на себя куртку и разглядывая свой рукав.
— Ну, до утра тогда, — сказал Фёдор после молчания Виктора.
Уже выходя за порог, Виктор произнёс:
— Речка была так близко.
— Вы о чём? — с недоумением спросил Фёдор, повернув к нему голову в ожидании ответа.
— Малинового варенья возьмите как-нибудь.
Ответил Виктор, уже шагая по коридору. Дверь захлопнулась. Половицы в хоре с дверью проскрипели вновь, а во рту он всё ещё ощущал вкус ложки и жирного супа. Свет в комнате был выключен, а разглядеть в ней можно было что-нибудь благодаря мигающему уличному фонарю. Постояв несколько минут у кровати, он решил разобрать старые вещи. Из-под кровати был извлечён старый рюкзак с мелочовкой — всякие бюрократические бумажки. В один момент под руку ему попался кожаный чемоданчик с потёртостями и толстым слоем пыли. Там были его старые фотографии и дневники. Для этого пришлось включить свет. Чемоданчик открылся со звонким хрустом. На первой фотографии — старая усадьба его родителей, чуть дальше — миниатюрное нескошенное поле, на котором росла персидская сирень, и где всегда трещали летние цикады, заполняя теплую пустоту, пока он лежал на траве, которая всегда легонько трогала ямочки его ушей, а летнее солнце грело его детские руки. На другой — огромный ветвистый орешник, у которого трескалась кора и чьи ветви не давали утренней звезде долго ласкать его головку; рядом с ним та самая веранда, на которой он сидел иногда, а под ним лежало мягкое одеяльце. Отложив их в конце концов, он открыл свой давний дневник. Зачитывал шёпотом:
«Сегодня всё было, какъ всегда. Прекрасная погода, чего стоитъ! Но трава слишком заросла. Ужъ надо бы её подстричь. Д;дъ, какъ всегда, устроилъ скандалъ, что, молъ, цв;ты его сломали, пока гуляли во двор;. Отецъ уже ничего не д;лаетъ во двор;, а хрычъ самъ не хочетъ и ему не даётъ. Какъ всегда, сид;лъ и игралъ на веранд;. Сломалъ целлулоидного солдатика. Что под;лать — взяли новаго. Когда maman приготовитъ что-нибудь, кром; её жирнаго супа? Сегодня на р;чку ходилъ, вотъ бы кто-нибудь её почистилъ. Я уже въ ней такъ заросъ, что и плавать охъ какъ неудобно. Вотъ бы съ;хать.».
Виктор не заметил, как уже почти час назад прочитал одну из записей и просто сидит и смотрит в пустоту. Медленно оседали полупрозрачные песчинки пыли, поднятые крышкой чемодана, под колеблющийся свет лампы. На следующий день, когда Виктор Н. только проснулся и шёл в ванную, Фёдор Ильич отозвал его и рассказал, что вчера, пока он шёл домой, встретил почтальона, который нёс письмо для него. Не дав Виктору Н. дойти до ванны, Фёдор Ильич вручил ему письмо. Он открыл письмо сразу, потирая глаза, — текст был бегло написан карандашом на полях свежей газеты. Отправитель писал:

«Мой милый друг, спешу тебе сообщить, что меня ты больше не увидишь. Не через месяц, не через год, возможно никогда, — я сама толком не знаю. Высылают меня туда, откуда мы бежали. Не знаю точно почему. Кажется, из-за деятельности моей в Петербурге до бегства, — сочли, видимо, её нежелательной. Прощай, мой милый друг.»
                Баховская Катерина

Стоя так же, он медленно водил пальцами по своей левой ладони, туда, где она коснулась, кожа была холодной и сухой. Он не помнил её лицо. Только запах. В коридоре стало невыносимо тихо. Запах пыли и сырости со всех сторон стал плотным, что закружилась голова. Виктор двинулся по коридору, едва волоча ноги по проседающим половицам.
;— Виктор, вы куда? Рань такая... — Фёдор Ильич высунулся из кухни, держа в руке полотенце.
;Виктор, зашёл в дальнюю хозяйскую комнату, где было единственное большое окно, и упёрся ладонями в потемневшую деревянную раму. Навалился всем телом. В процессе с глухим треском уронил хозяйские вазы, откуда поднялось большое облако пыли, которая повидала во всех красках эту комнату. Упали поющие ангелы, у которых местами не было видно краски, обнажая гладкий, мутный, как лужа, слепок, а в других частях виднелись трещины-паутинки. Дерево надсадно затрещало, краска въелась в ногти. Фёдор Ильич за спиной что-то тревожно заговорил, послышался быстрый шаг Юлии по кафелю, но Виктор слышал их, будто находясь глубоко под водой.
Сняв оконный крючок, Виктор рванул створку на себя. Окно поддалось с оглушительным хрустом, и в лицо с всплеском ударил ветер — влажный, тяжёлый, почти речной. Виктор перешагнул через подоконник и вышел на узкий карниз. Под ним лежал город, но оттуда, сквозь запах тяжёлой смеси угля и дешёвого табака, неудержимо несло ароматом скошенного луга и нагретой за день персидской сирени. Пальцы, вцепившиеся в дерево, давно онемели.